Михаил Воронцов – Петербургский врач 1 (страница 10)

Стерилизатор у Извекова, как я заметил, есть, но и он не панацея в случае оставшегося вазелина. В автоклаве температура обычно около 120–132 °C. Для влажного пара этого достаточно, чтобы убить всё за 20–30 минут (коагуляция белков). Но под вазелином пара нет, там действует только сухой жар. А для стерилизации сухим жаром (как в духовке) нужна температура 160–180 °C и гораздо больше времени (час-два). Да и слоновая кость стерилизацию выдерживает плохо — трескается, желтеет, коробится!

Поэтому у меня большие сомнения, что ланцет стерилизовался, как надо. Не для того тратились деньги на покупку красивой вещицы, чтоб погубить красоту стерилизацией. И пациенты, они ведь всего не знают, для них пожелтело-покоробилось означает «плохо». То есть врач получает «минус» к имиджу и к деньгам.

Вот такие дела.

И еще этот чертов бархат. Ворсистая ткань с тысячами микроскопических нитей, в каждой из которых могли гнездиться бактерии. Постирать его нельзя — сядет, облезет. Прокипятить — тем более. Обработать карболкой — она впитается в ткань. Бархат, скорее всего, не менялся с момента покупки шкафа.

Формально всё правильно. По стандартам этого времени операционная Извекова была оборудована на совесть. Дорогие инструменты, хорошее освещение, отдельная комната. Многие хирурги работали в куда худших условиях.

Но на деле все не очень здорово.

Я принялся смотреть дальше.

В нижних ящиках хранились всякие мелочи. Иглодержатели и сами иглы — прямые и изогнутые, разных размеров, в жестяных коробочках, кетгут — мотки серовато-жёлтых нитей для внутренних швов и шёлковые нити для кожных.

Второй шкаф, такой же высокий и остеклённый, хранил перевязочный материал. Десятки рулонов бинтов, аккуратно скатанных, узких и широких. Марля — стопками, в вощёной бумаге. Вата. Прямоугольники простынь и салфетки.

У противоположной стены располагался стерилизационный угол с никелированным стерилизатором, прямоугольным коробом на ножках. Рядом — спиртовка с латунным корпусом. На полке над ними выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками: карболовая кислота — желтоватая жидкость с резким запахом, сейчас, как я понимаю, главный антисептик, сулема — еще более злая штука, убивает все подряд, правда, врачей и пациентов тоже травит, не отличая их от бактерий, и спирт.

В принципе, что-то подобное я и ожидал увидеть. Не так все плохо, как я боялся. Все в соответствии со временем. Правда, асептика, тоже в соответствии с ним. Бархат и мытье полов подтверждают мои мысли. Хотя может перед операциями здесь уборка происходит более тщательно? Хотелось бы надеяться. Надежда, как говорится, умирает последней.

Я вышел из операционной и двинулся дальше по коридору.

Следующая дверь вела в перевязочную. Комната была меньше операционной, стены того же цвета. В центре — стол, точнее, широкая кушетка на металлическом каркасе. Плотный матрас под клеёнчатым покрытием, подголовник с регулируемым углом, валик для подкладывания под колени.

В шкафу, один к одному такому же, как в операционной, лежали бинты, марли, вата и прочее. В нижних ящиках теснились пузырьки и баночки — йод, спирт, карболка, мази в фарфоровых горшочках и порошки в бумажных пакетиках.

В углу умывальник с латунным краном и зеркалом.

Две следующие комнаты оказались палатами. Небольшие, темноватые, с высокими окнами. В каждой по одной кровати с металлическими спинками, тумбочки, стулья.

Ещё одна дверь. Я толкнул её и оказался в ординаторской (точнее, во врачебной комнате, потому что слова «ординаторская» еще, наверное, не слишком в обиходе). Здесь, как я понимаю, сидит Костров, а может, и еще кто-то. Обстановка скромная. Письменный стол у окна, стул, узкая кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, платяной шкаф. На столе — чернильница, перья, бумага, несколько журналов — полистать, когда нечего делать.

Рядом помещение еще проще. Три кровати в ряд, простой деревянный стол, несколько стульев. Сестринская, подсобная. Здесь находятся медсёстры, санитарки. Сейчас здесь никого.

Так, а тут у нас что?

Ага, аптечная комната. В ней Извеков готовил свой «эликсир» и продавал за пятнадцать рублей за склянку.

Комната небольшая, в несколько шагов. Воздух густой, насыщенный множеством запахов. Пахло камфарой, эфирными маслами, чем-то горьким, чем-то сладким, и прочим, и прочим, и прочим.

Массивный стол у окна. На нем фарфоровая ступка, рычажные аптекарские весы, с двумя латунными чашечками на тонких цепочках. Стеклянные мерные цилиндры, воронки, ложки, стеклянные стаканы и колбы, пустые и наполненные какими-то жидкостями.

Обещанного микроскопа не видать. Боже мой, неужели Алексей Сергеевич мог соврать. Куда катится мир. Земля налетает на небесную ось.

Деревянные полки вдоль стен. На них выстроились стеклянные банки с притёртыми пробками. Надписи латынью на бумажных этикетках: Opium, Morphini hydrochloridum, Cocainum, Chloralum hydratum, Bromum, Arsenicum и много чего еще. Не уверен, что эти препараты можно хранить вот так, практически в открытую, но что есть, то есть. Возможно, богатым докторам позволялось больше, чем простым смертным.

В углу темный шкаф — уже с непрозрачными створками. Я потянул за ручку.

На верхней полке, выстроившись в ряд стояли пузырьки. Совершенно одинаковые — тёмного стекла, с красным сургучом. Точь-в-точь флакон, проданный ротмистру Ольшевскому.

Три штуки.

Три готовые флакона чудодейственного средства. Выходит, невралгия в Петербурге не редкость. Сыро, холодно.

Нервно.

На той же полке, справа от флаконов, находились компоненты «эликсира». Банка с надписью «Natrii salicylas». Натриевый салицилат. Тот самый, что в любой аптеке стоит копейки. Действующее вещество. Думаю, единственное, от чего в этой микстуре есть толк.

А дальше добавки к нему, превращающие салицилат в нечто таинственное и дорогое.

Крахмал в бумажном пакете. Сода. Кофеин — вероятно, чтобы пациент чувствовал прилив бодрости и связывал его с действием лекарства. Какие-то сушёные травы в холщовом мешочке — я растёр щепотку между пальцами, понюхал. Горько. Горечавка? Полынь? Что-то из этого ряда. Горечь — это ведь медицина, всякий знает. Сладкое — это баловство, а вот если лекарство дерёт горло и заставляет морщиться, значит, лечит, не зря плачены деньги. Хотя салицилат и без того горький дальше некуда.

Но совершенству, похоже, нет предела.

Жжёный сахар — для благородного янтарного оттенка. И еще глицерин и сахарный сироп. Извеков напихивал в свой «эликсир» все что только можно и нельзя.

В общем, как БАДы 21 века — немного действующего вещества, много наполнителей, красители для солидности, ароматизаторы, и цена, ограниченная только наглостью продавца и доверчивостью покупателей.

Ничто не ново под луной. Ничего не изменилось за сто с лишним лет.

Бравый ротмистр Ольшевский заплатил пятнадцать рублей за то, что в пересчёте на реальную стоимость ингредиентов тянуло в десятки раз меньше.

Но салицилат-то работает и неплохо помогает при невралгии. Беда в том, что ротмистр мог просто купить его в аптеке.

И тут раздались тяжёлые шаги.

Я замер.

Шаги громкие, грузные — так ходит только один человек здесь. Слышны через несколько дверей. Послышался звук открывающегося замка в двери кабинета Извекова.

Я метнулся к двери, выскользнул в коридор и едва успел отойти на несколько шагов, когда из-за угла показалась массивная фигура хозяина. Извеков надвигался, как грозовая туча. Его маленькие глазки уставились на меня с нехорошим прищуром.

— Что ты здесь делаешь?

— Алексей Сергеевич, — я постарался придать голосу беспечность, — да вот, знаете ли, внезапно заинтересовался медициной. Полистал журналы и решил заглянуть, посмотреть…

Брови Извекова поползли вверх.

— Ты? Медициной? — хмыкнул он. — С чего это вдруг⁈ Всегда бледнел при виде крови, а тут вдруг стало интересно?

Я развёл руками.

— Что поделать, Алексей Сергеевич. Вот теперь чего-то начал. Сам не знаю, откуда взялось.

Извеков смерил меня долгим подозревающим взглядом.

— Неужто и впрямь понравилось?

— Да, — кивнул я. — Немного есть такое.

Он фыркнул. Тяжело шагнул ко мне, и я невольно отступил. От Извекова разило алкоголем. Похоже, успел немного расслабиться после трудового дня. Важная информация — мой начальник еще и любит выпить.

— Запомни, Вадим, — Извеков ткнул в меня толстым пальцем-сарделькой и заговорил со снисходительной интонацией. С такой учитель в школе объясняет ребенку прописные истины.

— Ничего хорошего в медицине нет. Ничего! Я бы никогда в неё не пошёл, если б не возможность зарабатывать. Деньги — это да… А медицина сама по себе — просто грязь. Жалкие людишки, которые приходят к тебе со своими болезнями, ноют, жалуются, просят… А после того, как ты их вылечишь — остаются неблагодарны.

— Не сходи с ума, — добавил он уже мягче, даже сочувственно. — Пиши свои бумажки. А потом я тебя куда-нибудь пристрою. Куда обещал… я держу обещания… А сейчас — быстро домой! Хватит тут лазать!

Я кивнул, попятился к приёмной. Извеков отвернулся и направился в приемную.

Там я задержался у шкафа, увидев газеты. «Новое время», «Петербургский листок», ещё какие-то. Я сгрёб несколько штук, сунул под мышку. Почитаю дома. Надо знать, что в мире делается. Газеты ведь никогда не обманывают, верно? Хахаха.