Михаил Третьяков – Неотения (страница 16)
– Нет.
– Почему?
– Потому что я никогда никуда не хожу с незнакомыми людьми.
– Но мы ведь знакомы уже целое утро.
– Разве?
– Чёрт, извините, Павел Александрович, – представился он.
– Ну что ж, очень приятно, теперь я с радостью приму ваше приглашение.
– Тогда в восемь я зайду за вами.
– Хорошо.
Когда Ольга скрылась за поворотом, Павел Александрович позволил взять верх чувствам. Да, да, да! Ему показалось, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди, но он тут же взял себя в руки…
Оранжевый.
Весь в мыслях о предстоящей встрече, он неожиданно услышал до боли знакомое:
– Грек!
– Грек! – повторил голос за его спиной.
Павел Александрович обернулся.
Дорожка, рядом с которой он только прошёл, была перегорожена: на ней лежал не жёлтый, каким он бывает обычно, а оранжевый песок, видимо, здесь собирались класть плитку. Среди рабочих выделялся невысокий молодой человек с курчавыми волосами и натянутой на них синей бейсболкой. На нём были надеты голубая футболка и джинсы цвета индиго, скажем прямо, не совсем рабочая форма. Он ничего не делал за исключением того, что наблюдал за рабочими, но не с особым интересом. Память, как всегда, моментально выдала всё, что Павел Александрович знал об этом человеке.
– Мандрон, – произнёс он школьное прозвище.
Клички были образованы от фамилий (Грек означало сокращение от Грекова, а не потому, как думали многие, что Павел Александрович внешне чем-то был похож на представителей этой национальности) или имён (Мандрон производное от Андрей) и, в принципе, были даже не кличками, а, скорее, вторыми именами.
– Что ты, совсем зазнался? Запорожец купил что ли? Идёшь, не здороваешься даже.
– Извини, задумался.
– Ну, чё ты, как ты, рассказывай, – проговорил Андрей, подходя к Павлу Александровичу вплотную и, как в школе, сильно, до боли, сжимая его руку.
– Да сам-то ты как? Женился, я слышал?
– Да по глупости, понимаешь, девка моя залетела, вот и пришлось. Хотя я, блин, не только поэтому, – добавил он после непродолжительной паузы.
– Ты отдыхать летом ездил куда-нибудь? – продолжил Павел Александрович.
– Ты чё, рамсы попутал? Куда я поеду, жена на седьмом месяце, и работа, мать её так, сезонная. Ну а ты?
– Всё хорошо, работаю потихоньку. Зарплата нормальная, короче, жить можно.
Павел Александрович, словно хамелеон, приспосабливался к тому, как говорит собеседник, и неосознанно, а, может быть, преднамеренно переходил на его язык. Поэтому становится понятно, почему он через каждые три слова после встречи с Андреем начал говорить то «короче», то «нормально». Казалось невероятным, что человек, минуту назад говорящий на чистом красивом языке, резко, почти без перехода, начинал говорить так, как будто это и не он совсем.
Разговаривали они минут двадцать и за это время вспомнили почти всех своих одноклассников. Наконец, во время очередной паузы Павел Александрович попрощался с Андреем, сославшись на то, что спешит на важную встречу, что было частично правдой.
Павел Александрович не любил врать, но иногда он просто не мог по-другому…
Красный
Громкая музыка, разноцветные огоньки, разбегающиеся по всему залу от зеркального «солнца», и кучка немного потных, но довольных людей, беснующихся на площадке. Среди них можно было заметить одного, который при всей своей затянутости (на нем были пиджак и галстук) танцевал с Ольгой так, как будто бы он делал это в последний раз. Как это ни странно, но этим человеком был Павел Александрович.
На столе стояли уже две пустые бутылки из-под водки и только что принесённая официантом третья. Кроме этого, салат из помидоров, залитых майонезом, газированная вода и салат из крабовых палочек.
Ольга осталась танцевать, а разгоряченный телодвижениями под музыку Павел Александрович вернулся за стол к Саше. В голове и во всем теле было абсолютно трезво, несмотря на выпитую водку, но Павел Александрович и не ставил перед собой цель напиться, ему просто было хорошо…
– Ну, что ты скажешь, Саш?
– Я не знаю.
– Надо знать! – шутливо произнес Павел Александрович.
– Ты не замечал, что люди постоянно меняются?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, вот ты, например, сейчас совсем другой человек, и это ведь не из-за водки. Понимаешь? Все люди такие: дома одни, на работе другие, с друзьями третьи и так до бесконечности. Получается, что ты на самом деле не знаешь, с кем общаешься. Тебя это не пугает? То, что каждый охотник знает, где сидит фазан, но не знает, какой. Ты сам понимаешь, где ты, а где не ты?
Он вспомнил…
Белый
–
–
ИЗОМЕРЫ
Никогда в своей жизни он ещё не видел такого ноября. На улице было так тепло, что Владимир Николаевич Некрасов шёл без кепки навстречу девушке с медными волосами, по имени Осень. Небо было затянуто белым крепом с самого утра. Деревья, мокрые от слёз взбалмошной девицы, были словно испуганы и измучены своей наготой. Всё золото осени почернело и сморщилось на седой, но всё ещё живой траве. Ему захотелось закричать, заплакать, обнять первое попавшееся дерево и сойти с ума от непонятной осенней обречённости. Но ничего этого он не сделал, а всё также бодро шагал по асфальту в сторону университета, наслаждаясь, возможно, последним теплом и вечным запахом жизни.
Некрасову было сорок, но из-за бородки, которую он стал отпускать не так давно для импозантности, ему казалось, что он выглядит старше. Однако животик, обычно появляющийся у мужчин в его возрасте, у него отсутствовал, может быть, именно поэтому выглядел он всё равно на свой возраст.
Владимир поднялся на четвертый этаж. Открыл кабинет своим собственным ключом и, войдя, тут же закрылся. На столе, кроме бумаг, стояла пепельница. Он вытащил из ящика стола пачку сигарет «Космос», сигарета привычно оказалась во рту, глубоко затянулся. Вместе с дымом, проникающим в лёгкие, в голову поползли мысли. Интересно, почему, когда затягиваешься, просыпаются воспоминания, выплывают вопросы, о которых не задумываешься, пока губы не сожмут фильтр сигареты, а спичка не разожжёт табак? Ему вспомнилось определение из учебника органической химии, которую он больше других предметов не любил в школе: «свойства органических веществ зависят не только от их состава, но и от порядка соединения их атомов»…
***
Николай Владимирович Красько (хотя его никто так никогда не называл) вставал очень рано. Всю свою сознательную жизнь Николай работал дворником и лучшей работы представить себе не мог. Он вообще любил порядок во всём и даже в нерабочее время следил за чистотой во дворике и, тем более, в своей холостяцкой квартире. Вместе с ним жил кот Васька, который ночевал дома, а днём шатался по дворам и подвалам. Николай любил кота, и кот, вероятно, тоже по-своему любил своего хозяина, потому что ночевать всегда возвращался домой.
Обычный день Николай Владимирович начинал с того, что, просыпаясь в четыре утра, выключал будильник, который, несмотря на многолетнюю привычку вставать в определённое время, всё-таки заводил. Затем умывался холодной водой. Завтрак обычно состоял из яичницы с поджаренной колбасой и чашки чая, а у кота Васьки – из размороженной мойвы и миски молока. После завтрака Красько брал газету, купленную с вечера, и читал в течение получаса. К пяти он уже в своей рабочей форме подметал двор.
Дни его были похожими один на другой, но сегодня утром произошло событие, перечеркнувшее привычное однообразие жизни.
Как всегда, после уборки двора он направился на площадь. Каково же было его удивление, когда, дойдя до середины площади, в самом её центре обнаружилась куча человеческого дерьма. Николай Владимирович даже нагнулся посмотреть поближе, не веря своим глазам. Конечно, не первый раз на его пути встречалось говно, но чтобы в центре площади?! Такого ещё не бывало! «Это же надо, такое учудить: насрать прямо на площади! Вот же сволочь-то!» – думал Красько, идя за своим рабочим инструментом.
Когда он вернулся к месту «преступления», его наручные часы показывали без пяти семь. Люди уже тянулись на работу, и, как назло, пошёл мелкий дождь. Дворник со вздохом ковырнул кучу и с удовольствием отметил, что второго захода делать не придётся. Запахло соответствующим образом, а влажный воздух только усилил едкую отвратительную вонь. Он донёс свой груз до газона аллеи и благополучно удобрил им одну из елей.
Данный инцидент нарушил обычный график Красько (подметание площади заняло на пятнадцать минут дольше), доставив определённое чувство душевного дискомфорта.