Михаил Третьяков – Неотения (страница 14)

На часах девять, а мы собирались встать в восемь. Мне не хотелось её отпускать.

Серое, цепляющее брюхом верхушки деревьев небо встретило нас. «Дождь?» – удивленно спросила она. Я раскрыл зонт, она взяла меня под руку, и мы вышли из-под козырька подъезда. На улице было тихо, и только капли спокойно и уверенно разбивались об асфальт дороги и тротуарную плитку, на которой распластались кленовые листья.

Она что-то рассказывала, а я внимательно слушал, но всё сказанное как-то смазалось в памяти, оставив только след мысли, что я лишь её очередное безумство. Дождь шёл за нами и , только когда мы остановились на мосту через железнодорожные пути, он прекратился. Я нежно коснулся её щеки своей и прижался к ней, а потом мои губы целовали её.

Расстались мы у общежития, где она поцеловала меня в щёку, как старого друга.

Не знаю, любил ли я её, ведь у нас было так мало времени, всего лишь одна ночь и всё. Почему я не взял номер её телефона? Может, мне действительно хотелось оставить все как есть, оставить то чувство, которое она посадила во мне маленьким росточком. Я просто боялся, боялся, что оно вырастет в огромное дерево, которое потом обязательно засохнет…

Несмотря на произошедшее между нами, для меня она оставалась знакомой незнакомкой. (Может быть, именно поэтому она всё так же притягательна для меня, как и в тот день.) Но в тоже время нам почему-то было легко говорить о вещах, которые для нас, по крайней мере, для меня, были самыми важными и откровенными, наверное, и для неё тоже, ведь она рассказала мне то, что до этого не рассказывала никому.

Когда она училась в школе, они часто ездили с отцом на его белой пятёрке в соседний город. На одной из безжизненных известняковых гор, возвышающихся вдоль дороги, росло одинокое дерево. Как-то раз в очередную поездку она обратила на него внимание потому, что дерево зацвело. Может быть, оно цвело и раньше, просто они не проезжали в этот период, но ей почему-то казалось, что это первое его цветение. Она попросила отца остановиться. На ней был голубой сарафан и туфли на каблуках. Она не думала, что может испачкаться или сломать каблук. Дерево звало её. На горе, кроме него, не росло ничего. Корни его растрескали породу, крепко цепляясь за белые расщелины. Ему было здесь просто невозможно жить, но все-таки оно свешивалось с уступа. Её это так поразило, что после этого случая она стала часто приезжать к нему.

Я не знаю, что значило это дерево для моей незнакомки, для меня же оно стало олицетворением жизни, борющимся за выживание, несмотря ни на что.

Каждый раз, когда я вспоминаю образ этого дерева, мне становится легче, проблемы не кажутся такими неразрешимыми, я нахожу силы снова бороться с ними.

На скамейке лежит ворох жёлто-красных кленовых листьев. Всё это произошло так давно и недавно. Каждый раз, когда я вспоминаю ту встречу, меня охватывает чувство приятной успокаивающей грусти.

Я люблю ходить, не поднимая ноги, и шуршать опавшими листьями, как ребенок… Как всегда не вовремя, зажужжал сотовый. Сегодня меня отправляли в командировку в Её город. Я никого не собирался искать, мне просто нужно было увидеть дерево.

Он стоял под ним, обнимая его растрескавшуюся кору. Дерево действительно было здесь одно, совсем одно. (И тогда он понял, что всё произошедшее с ним – это только дерево, больше ничего.) Оно перестало быть для него тем, чем было, потому что новый смысл открылся для него с ужасающей реальностью. Человек создан таким образом, чтобы он умел уставать, потому что вслед за усталостью приходит отдых. И тогда все силы, которые ты потратил на работу, восстанавливаются, но, если не отдыхать, усталость накапливается, и, в конечном счете, человек становится не способным к какой-либо деятельности. Такая усталость – это не самое страшное, что может произойти. Страшнее всего чувствовать усталость от самого себя, усталость от вранья и лжи, которые тебя окружают, усталость от общения, общества. От неё нельзя сбежать, можно скрыться только в одиночестве, но иногда и одиночество может вызывать усталость. Дерево и означало такое одиночество, всеохватывающее и непреодолимое, такое, какое он испытывал всю жизнь. И когда до него это дошло, он медленно опустился к основанию дерева, обессиленный своим открытием.

В это время внизу на дороге остановилась белая пятёрка…

СКВОЗЬ ПРИЗМУ

«Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» – это фраза, используемая для запоминания основных цветов радуги, была первой мыслью, которая возникла в голове Павла Александровича после того, как он раскрыл глаза и увидел белый потолок. Чёрная бездна, поглощавшая его каждую ночь, была преодолена снова. Бездна – потому что сны ему никогда не снились или снились, но он их не помнил, что, в принципе, было равнозначно.

То, как прошёл вчерашний день, вспоминалось с трудом. И это было нормально, потому что все дни были похожи друг на друга…

Павел Александрович уселся на край дивана и неожиданно понял, что в его голове повторяется фраза: каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Почему-то ему показалось очень важным вспомнить, к чему относилось это высказывание.

Холодная вода приятно освежила лицо и заставила задуматься о завтраке. Павел Александрович поставил чайник и сел за стол. По раковине били капли из плохо закрученного крана. Это всегда раздражало его, но сейчас он не хотел подниматься, чтобы… Мысли бегали, бросались из стороны в сторону, и только «каждый охотник желает знать, где сидит фазан» вела себя спокойно, поджидая, когда же Павел Александрович вспомнит, почему и зачем она возникла.

Утренний кофе растолкал сердце, разбудил мозг и заставил черноволосого, худощавого и небритого человека посмотреть на часы. Полседьмого. На работу не идти, потому что воскресенье. Спать не хочется, потому что режим отлажен, да и утренняя пробежка в одиночестве (обычно он бегал с Сашей) не вдохновляла. Следовательно, оставалось только одно: вспомнить, что же скрывалось за этой странной фразой…

Собственно сказать, вчерашнее утро было такое же, как и сегодня, но без этой странной мысли и с утренней пробежкой.

Павел Александрович не очень любил бегать и шутил над этим, называя себя мазохистом. «Нет, ну вы представьте, – говорил он своим знакомым, – встаёшь рано утром, когда хочется ещё поспать, и бегаешь по парку». Но, несмотря на всё это, утренние пробежки ему нравились. Ему нравились скорость и чувство, что все его мышцы подчинены одному ритму, одной цели.

Восстанавливать картину событий вчерашнего дня Павел Александрович начал именно с пробежки…

Фиолетовый

Встал он, как обычно, без будильника, быстро оделся и вышел из подъезда. Накрапывал мелкий дождик. Небо было похоже на огромный баклажан. Поёжившись, Павел Александрович двинулся в сторону парка. Дойдя до угла дома, он побежал.

Бег нравился ему ещё и тем, что во время него он действительно ни о чём не думал. Когда Павел Александрович бежал, он чувствовал только движение мира, проносящегося вокруг, и именно это приносило ему удовольствие. Когда он прогуливался, то часто думал о том, что он ни о чём не думает, и эта парадоксальная мысль доставляла ему дискомфорт. Во время же бега такого не было никогда.

Ровно в половину седьмого Павел Александрович встретился на входе в парк с Сашей. Обменявшись рукопожатиями, они совместно продолжили бег. Вообще, пробежка была условным обозначением, поскольку включала ещё и упражнения на турнике, и брусьях на спортплощадке.

Когда они прибежали на площадку и размялись, молчание, окружавшее их, переросло в состояние непредвиденно тягостное. Саша решительно нарушил его.

– Как на работе?

– Как обычно, – ответил ничего его не обязывающее, но вместе с тем отражающее всю его жизнь, Павел Александрович.

– И, как обычно? – продолжил Саша, отжимаясь на брусьях.

– Всё хорошо.

– А… Ну тогда понятно…

Тишина на несколько минут получила передышку, но Саша не отступался.

– Что ты будешь делать вечером? – спросил он, подтягиваясь на турнике

– Не знаю, – безразлично ответил Павел Александрович.

– Надо знать! Жизнь, она ведь не стоит на месте, а ты «НЕ ЗНАЮ», – передразнил его Саша. – Давай вечером сходим куда-нибудь. А то у тебя всё работа да работа.

– Хорошо, – всё так же безразлично ответил Павел Александрович.

– Что хорошо? Да ты вокруг посмотри! – с отчаяньем произнес Саша…

Синий

Павел Александрович огляделся. Осень только-только подкралась и еще не вступила в свои права, несмотря на это, листья каштанов уже начали ржаветь по краям. Дождь закончился, небо было разрезано радугой. Такой радуги он не видел никогда, потому что, во-первых, их было две, во-вторых, одна из них была больше, начиналась с фиолетового и им же заканчивалась. Что-то такое близкое, родом из детства, разбудила она в нём, он улыбнулся самому себе, а вернее – воспоминанию, вызванному радугой и ощущаемому на грани сознания. В этот момент он потерял всякую связь с реальностью, и только голос Саши, что-то произносящий, вырвал его из небытия.

– Что ты сказал? – спросил он.

– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан, – повторил Саша.

– Что это значит?

– Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий и фиолетовый. Все цвета радуги. Неужели ты этого не знаешь?