Михаил Тамоев – Пожиратели снов (страница 2)

Следующие два часа слиплись для Алексея в однообразную ленту серых лиц, одинаковых жалоб и стандартных ответов.

Пациенты приходили и уходили, как фигурки в конвейере. Женщина сорока лет с жалобами на бессонницу – после вживления импланта она спала по восемь часов, но просыпалась разбитой. Алексей объяснил, что это норма: тело привыкает к отсутствию сновидений, адаптация займёт от двух до четырёх недель. Мужчина тридцати пяти лет, инженер на Генераторе, пожаловался, что перестал чувствовать вкус еды. Тоже норма. Вкус – это эмоция, эмоции снижают КПД. Мальчик одиннадцати лет, которого привела бабушка, сказал, что ему снятся кошмары. Алексей уточнил: до процедуры или после? После, ответил мальчик. Это невозможно, мягко сказал Алексей. После процедуры сны не снятся в принципе. Мальчик посмотрел на него странным взглядом и замолчал. Бабушка извинилась: внук просто фантазёр, у него всегда было богатое воображение. Они ушли, и Алексей выдохнул.

Он знал, что мальчик не врал. Иногда импланты давали сбой – один на несколько тысяч случаев. В таких людях просыпалась старая, дикая способность видеть сны, и они сходили с ума, потому что не могли отличить явь от выдумки. Их отправляли в Перерабатывающий Центр, откуда никто не возвращался. Алексей не стал ничего говорить бабушке. Он просто внёс в карточку мальчика пометку: «Наблюдение. Возможны галлюцинации». Через месяц ребёнка всё равно вызовут на внеплановую проверку, и если сны не исчезнут – его заберут. Алексей подумал об этом ровно три секунды, пока заполнял отчёт, и выбросил из головы. Иначе он не продержался бы здесь и недели.

В перерыве между приёмами он вышел в коридор, купил в автомате стакан синтетического кофе. Вкус напоминал тёплую воду с горьким привкусом химии – специальная формула «Бодрость-М», одобренная Департаментом Здоровья. Он пил мелкими глотками, глядя в окно на Генератор.

Башня возвышалась над городом, как игла, воткнутая в небо. Её поверхность была гладкой, зеркальной – ни окон, ни дверей, ни намёка на то, что внутри кипит жизнь. Точнее, не жизнь – переработка. Сны двадцати миллионов людей стекались в Генератор по невидимым каналам, превращались в электричество, в тепло, в стабильность. Алексей знал, как это работает: имплант считывает быстрые фазы сна, упаковывает сновидения в цифровые пакеты и отправляет на Центральный Узел. Там специальные алгоритмы сортируют сны по категориям: кошмары идут на питание уличных фонарей (высокая энергетическая плотность), спокойные сны – на обогрев жилых кварталов, творческие, яркие – на личные нужды Бессонных. Последнее было государственной тайной, но Алексей, как сомнолог с допуском, знал чуть больше, чем обычные жители. Например, он знал, что лучшие сны никогда не возвращаются. Их не превращают в электричество. Их потребляют.

Он допил кофе, смял стаканчик и выбросил его в утилизатор. Автомат вежливо пискнул: «Спасибо за продуктивность!»

– Ветров, – окликнул его голос сзади.

Алексей обернулся. В конце коридора стояла Наталья Корсакова, его коллега и по совместительству начальница отдела клинических исследований. Высокая, худая женщина лет пятидесяти, с лицом, которое никогда ничего не выражало. Поговаривали, что она отключила свой имплант от эмоционального модуля – то есть добровольно отказалась от способности чувствовать страх, радость, гнев. В Городе Генераторов это не запрещалось, но и не афишировалось.

– Я смотрела твой график, – сказала Наталья, подходя ближе. – У тебя сегодня повторный приём дочери.

– Да, – кивнул Алексей. – В одиннадцать.

– Ты отдаёшь отчёт, что это конфликт интересов?

– Третья статья регламента допускает исключения.

– Третья статья, – Наталья почти улыбнулась – на её лице это выглядело как лёгкий спазм левой щеки, – написана для того, чтобы прикрывать задницы вроде твоей. Если с Кирой что-то пойдёт не так, комиссия спросит с меня. А я не хочу отвечать за чужого ребёнка.

– Она не чужой, – тихо сказал Алексей.

– Тем хуже.

Наталья развернулась и ушла, оставив после себя запах синтетических духов – «Свежесть-У», единственно разрешённый аромат для сотрудников Центра. Алексей проводил её взглядом и вернулся в кабинет.

На часах было 10:47. До прихода Киры оставалось тринадцать минут.

Он открыл её медицинскую карту. Она хранилась на защищённом сервере, но Алексей знал пароль – тот же, что и у всех сомнологов, – а двойная аутентификация отключалась, если вход производился из кабинета 412. Система доверяла ему. Или просто не замечала.

Карта пациента: Ветрова Кира Алексеевна. Возраст: 14 лет. Дата имплантации: 187 дней назад. КПД налога (средний): 0.79. Жалобы: апатия, потеря аппетита, отсутствие интереса к хобби, нарушение краткосрочной памяти. Примечания: мать умерла (авария, 6 лет назад). Пациентка демонстрирует признаки «синдрома пустого сновидения» – редкое осложнение, при котором имплант выкачивает не только новые сны, но и старые воспоминания, разрушая личностный стержень. Прогноз: неблагоприятный. Рекомендовано: углублённая процедура.

Алексей перечитал последнюю строчку три раза.

Углублённая процедура.

Он знал, что это значит. Если обычный имплант крадёт только текущие сны, оставляя человеку память о прошлом, то углублённый режим выкачивает всё – детские воспоминания, образ матери, запах краски, звук смеха. Через месяц после такой процедуры пациент превращается в идеального гражданина: никаких лишних эмоций, никаких привязанностей, никаких вопросов. Только выполнение команд и уплата налога.

Киру отправляли на углублённую процедуру.

Алексей закрыл карту и уставился в стол. Деревянная столешница была исцарапана – предыдущие сомнологи оставляли пометки ногтем, на память. Кто-то написал «Спасите», кто-то – «Это не работает», кто-то просто провёл глубокую борозду, будто пытался вырваться наружу. Алексей никогда не оставлял пометок. Он был хорошим сотрудником.

Но сейчас он провёл пальцем по столешнице и оставил первую царапину.

– Заходите, – сказал он в динамик, не глядя на дверь.

Она вошла бесшумно, как всегда в последнее время. Серая школьная куртка, серые брюки, серое лицо. Только волосы – русые, с рыжеватым отливом, доставшиеся от Анны, – выделялись на общем фоне. Кира села на стул для пациентов, положила руки на колени и уставилась в точку над левым плечом Алексея.

– Привет, пап, – сказала она. Без интонации. Без тепла.

– Привет, Кира, – ответил он. – Как дела в школе?

– Штатно.

– Что проходили?

– Ничего.

– Кира.

Она перевела взгляд на него. В её глазах была пустота, но не та, что у взрослых – привычная, удобная, выученная. У Киры пустота была живая. Она двигалась за зрачками, как рыба в аквариуме, и иногда, на долю секунды, в ней проскальзывало что-то похожее на страх.

– Я видела сон, – вдруг сказала она.

Алексей замер.

– Это невозможно, – сказал он осторожно. – Имплант блокирует быстрые фазы. Ты не можешь видеть сны.

– А я видела, – повторила Кира. – Не прошлой ночью. Позавчера. Имплант запищал в три утра, я проснулась, и он показывал ошибку. А потом я снова уснула, и мне приснилась мама.

– Кира…

– Она стояла на кухне и рисовала бабочек. Синих. Таких же, как в том блокноте. Я хотела к ней подойти, но не могла пошевелиться. А она обернулась и сказала: «Ты слишком быстро растешь, малышка». И улыбнулась.

У Алексея пересохло во рту. Он знал, что это невозможно. Импланты нового поколения имели тройную защиту от прорывов сновидений. Вероятность ошибки – одна на миллион. Но он также знал, что мальчик сегодня утром не врал. И что Кира никогда не выдумывала истории про мать. После смерти Анны она вообще перестала говорить о ней вслух – только рисовала. А теперь и рисовать перестала.

– Ты кому-нибудь говорила об этом? – спросил он.

– Нет, – Кира покачала головой. – Ты же знаешь. Если узнают, что имплант не работает, меня отправят в Перерабатывающий.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о походе к стоматологу. Алексей сжал кулаки под столом так, что костяшки побелели.

– Кира, слушай меня внимательно, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты никому не говоришь об этом сне. Ни подругам, ни учителям, ни тем более сотрудникам Центра. Если на очередном осмотре они спросят про сны, ты отвечаешь, что ничего не помнишь. Поняла?

– Поняла.

– Повтори.

– Я ничего не помню. Мои сны пусты. Я штатный гражданин.

Она произнесла эту фразу, как выученный урок, и Алексею стало страшно. Не от того, что она врала. От того, что она врала слишком хорошо. Слишком гладко. Слишком похоже на правду.

– Пап, – Кира посмотрела ему прямо в глаза, и впервые за долгое время в её взгляде мелькнуло что-то живое. – А тебе снятся сны?

Вопрос застал его врасплох. Алексей открыл рот, закрыл, снова открыл. Сны? Ему? Он был сомнологом, он знал механизмы работы имплантов лучше, чем кто-либо. Его собственный имплант был вживлён одним из первых, десять лет назад, в рамках добровольной программы для сотрудников Центра. С тех пор он не видел ни одного сна. Или видел, но не помнил. Разве это не одно и то же?

– Нет, – сказал он наконец. – Мне не снятся.

– Жалко, – сказала Кира.

Это слово – «жалко» – прозвучало так по-человечески, так нештатно, что у Алексея защемило сердце. Он хотел обнять дочь, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо, что они что-нибудь придумают, что он не позволит отправить её на углублённую процедуру. Но вместо этого он услышал собственный голос, холодный и профессиональный: