Михаил Тамоев – Пожиратели снов (страница 4)

– Вероника, – сказал он, стараясь говорить ровно. – То, что ты мне рассказала, очень важно. Но ты никому не должна об этом говорить. Ни родителям, ни учителям, ни друзьям. Если кто-то узнает, что твой имплант пропускает сны, тебя отправят в Перерабатывающий Центр.

– А что там? – спросила девочка. – В Перерабатывающем?

Алексей хотел соврать. Сказать, что там обычная диагностика, что это просто профилактическая процедура, что бояться нечего. Но он посмотрел в её глаза – карие, живые, ещё не погасшие до конца, – и не смог.

– Не знаю, – сказал он. – Никто оттуда не возвращался.

Вероника побелела. Её губы задрожали, но слёз не было – имплант блокировал и их. Она сидела и смотрела на Алексея, а он чувствовал себя чудовищем. Потому что он сказал правду. Впервые за много лет он сказал пациенту правду. И эта правда убивала.

– Я пойду, – прошептала Вероника и встала.

– Подожди, – Алексей встал следом. – Возьми мой контакт. Если что-то случится – если сны станут сильнее, если почувствуешь, что теряешь себя, – позвони. В любое время. Обещаешь?

Он протянул ей визитку – не служебную, а личную, которую носил в нагрудном кармане на всякий случай. На визитке был только номер телефона и ничего больше.

Вероника взяла визитку, посмотрела на неё, потом на Алексея.

– А вы можете мне помочь? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответил он. – Но я попробую.

Девочка кивнула и вышла. Дверь закрылась, и в кабинете снова стало тихо. Только гул Генератора – ровный, вечный, как дыхание города.

Алексей сел на стул и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, догадок. Анна рисовала синих бабочек. Кира рисовала синих бабочек. Вероника проснулась с синей бабочкой в голове. Три женщины. Одна связь.

Он не знал, что это значит. Но он знал, что это не совпадение.

Он взял телефон и набрал номер, который никто не использовал уже шесть лет. Номер Анны. Он не удалил его, хотя должен был. Он хранил его, как хранил блокнот Киры с синей бабочкой, как хранил старое фото, где они втроём смеются на пляже. Как хранил надежду.

Абонент недоступен.

Он знал. Он знал, что будет занято. Но он всё равно набрал. Потому что больше не мог молчать.

– Анна, – сказал он в пустоту. – Что с тобой сделали? И почему Кира видит твои бабочки?

Телефон молчал. Генератор гудел. Город спал – или то, что осталось от сна после того, как импланты выкачали все сны до последнего.

Алексей встал, взял рисунок Вероники, аккуратно сложил его и положил в карман. Потом вышел из кабинета, прошёл мимо пустых коридоров, мимо спящих роботов-уборщиков, мимо автоматов с синтетическим кофе, мимо плакатов «Сон – это налог. Налог – это свобода».

На улице было темно. В Городе Генераторов никогда не было настоящей темноты – купол подсвечивали миллиарды тусклых лампочек, имитирующих звёзды. Фальшивые звёзды для фальшивой жизни.

Алексей посмотрел на небо и попытался найти хотя бы одну настоящую звезду. Не нашёл.

Дома горел свет в комнате Киры. Он поднялся, открыл дверь и увидел дочь, сидящую на кровати. Она не спала. Смотрела в стену пустыми глазами.

– Пап, – сказала она, не оборачиваясь. – Я сегодня опять видела маму.

– Расскажи, – попросил Алексей, садясь рядом.

– Она стояла на Верхнем мосту. Там, где мы гуляли. И держала в руке синюю бабочку. Живую. Она сказала: «Приведи папу. Мне нужно ему кое-что сказать».

– Что сказать?

– Не знаю. Я проснулась.

Алексей обнял дочь. Она не обняла в ответ – просто сидела, прямая и холодная, как статуя.

– Кира, – сказал он. – Завтра мы никуда не пойдём. Ни в школу, ни в Центр. Мы пойдём на Верхний мост.

– Зачем? – спросила она.

– Встретимся с мамой.

Кира медленно повернула голову и посмотрела на отца. В её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. Не страх. Не надежда. Что-то другое. Что-то, чему у Алексея не было названия.

– Хорошо, – сказала она. – Штатно.

И улыбнулась.

Это была не та широкая, тёплая улыбка, какой она улыбалась раньше. Это была слабая, едва заметная, почти неуловимая тень улыбки. Но Алексей её увидел.

И заплакал.

Впервые за шесть лет он позволил себе заплакать.

Слёзы текли по щекам, а Кира сидела рядом и смотрела на него. Не отворачивалась. Не говорила «не плачь, пап». Просто смотрела.

И в этом взгляде было больше жизни, чем во всех штатных осмотрах за последние полгода.

За стеной гудел Генератор. Но Алексей его больше не слышал.

Он слышал только тишину.

И в этой тишине рождалось что-то новое.

Глава 4. Архивы забытых снов

Ночь прошла без сна – в прямом и переносном смысле.

Алексей не ложился. Он сидел на кухне, перед старым ноутбуком, который хранил на антресоли ещё с тех времён, когда импланты не умели выводить изображение прямо на сетчатку. Экран тускло светился в темноте, освещая его лицо снизу – и делая его похожим на призрака. Может быть, так оно и было. Призрак человека, который пытается вернуть то, что уже потеряно.

Кира уснула – или выключилась – около одиннадцати. Алексей заглянул к ней: дочь лежала на спине, раскинув руки, с открытыми глазами. Это было жуткое зрелище – спать с открытыми глазами, но имплант блокировал не только сны, но и нормальную физиологию сна. Веки не смыкались, зрачки не двигались. Она выглядела как кукла. Как очень живая кукла, у которой вынули батарейки.

Он поправил одеяло, хотя знал, что ей всё равно. И вернулся к ноутбуку.

Теперь он искал.

Защищённая база данных Центра Сомнологии была его рабочей средой. Он знал её архитектуру, уязвимости, обходные пути. Десять лет назад он сам участвовал в её создании – писал протоколы шифрования, тестировал уровни доступа. Тогда он гордился этой работой. Теперь проклинал себя за то, что сделал систему такой надёжной.

Но не настолько, чтобы не оставить чёрный ход.

Он нашёл его на третьем часу поисков – старый, забытый, никем не используемый порт, через который можно было получить доступ к архивам сновидений. Не к картам пациентов – к самим снам. К тем самым цифровым пакетам, которые импланты отправляли на Генератор.

Алексей никогда раньше не заходил туда. Ему не хватало ни допуска, ни любопытства. Но сейчас у него было и то и другое.

Пароль он подобрал с третьей попытки. Дата рождения Анны, перевёрнутая задом наперёд. Система пиликнула, и перед ним открылся архив.

Он ожидал увидеть что-то вроде медицинских записей – сухие графики, статистику, цифры. Но архив сновидений выглядел иначе. Это была бесконечная галерея миниатюр, каждая из которых – чей-то сон. Они двигались, пульсировали, меняли цвета. Красные – кошмары. Синие – спокойные. Зелёные – творческие. Жёлтые – эротические. Тысячи, миллионы, миллиарды миниатюр, каждая из которых была чьей-то жизнью.

Алексей наугад щёлкнул по синей.

На экране развернулось видео. Молодая женщина – лет двадцати пяти, с веснушками и рыжими волосами – сидела на скамейке в парке. Рядом с ней бегал маленький мальчик, около трёх лет, ловил мыльные пузыри. Женщина смеялась. Настоящим, глубоким смехом, от которого на глазах выступают слёзы. Мальчик поймал пузырь, посмотрел на мать и сказал: «Мама, я люблю тебя больше, чем конфеты».

Женщина заплакала от счастья. И мальчик заплакал. И они обнялись.

Алексей смотрел на это и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это был не его сон. Это был сон чужой женщины, которую он никогда не видел. Но боль от того, что этот сон украли – у неё, у мальчика, у всех, кто мог бы его увидеть, – была настоящей.

Он закрыл видео и открыл следующее.

Пожилой мужчина играет на скрипке в пустом зале. Музыка льётся такая красивая, что Алексей, который никогда не интересовался классикой, замер. Мужчина закрыл глаза, и его пальцы бегали по струнам с лёгкостью, невозможной в реальности. Потому что в реальности у него не было пальцев. Во сне они были.

Третий сон. Девочка-подросток – примерно как Кира – летит над городом. Под ней раскинулись золотые поля, каких в Нордштадте никогда не было. Она смеётся, раскинув руки, и ветер треплет её волосы. Внизу кто-то машет ей – мама. Та самая мама, которую девочка потеряла два года назад. Во сне она жива. Во сне они вместе.

Алексей закрыл и это видео. Потом открыл следующее. И следующее. И следующее.

Через час у него кружилась голова. Он увидел сотни снов – смешных, страшных, нелепых, прекрасных. Сны о любви, о смерти, о путешествиях, о встрече с кумирами, о разговорах с умершими, о полётах, о падениях, о первых поцелуях, о последних прощаниях. Каждый сон был уникальным. Каждый сон был чудом.

Каждый сон был украден.