Михаил Тамоев – Пожиратели снов (страница 3)

– Осмотр окончен. Результаты в норме. Следующий.

Кира встала, поправила куртку и вышла, не обернувшись. Дверь закрылась за ней с тихим шипением пневматики.

Алексей сидел неподвижно три минуты. Потом открыл её карту, нашёл раздел «Углублённая процедура» и нажал кнопку «Отложить». Система запросила причину. Он написал: «Требуется дополнительное наблюдение. Клиническая картина неполная».

Ложь. Полная, отвратительная, необходимая ложь.

Он знал, что это лишь отсрочка. Через месяц комиссия пересмотрит дело, и если Кира не покажет улучшений – а она не покажет, потому что никаких улучшений не будет, потому что «синдром пустого сновидения» неизлечим, – её всё равно заберут. Единственный способ спасти дочь – найти то, чего не существует. Способ вернуть украденные сны.

Алексей посмотрел на экран, где горел список пациентов на вторую половину дня. Восемь фамилий. Восемь серых лиц. Восемь историй, которые заканчиваются одинаково.

Он закрыл список, открыл защищённую базу данных Центра – ту, куда имели доступ только сомнологи первого уровня, – и начал искать.

Он искал записи пациентов, у которых имплант давал сбой. Тех самых, кого отправляли в Перерабатывающий Центр. Их карты хранились в отдельной папке с грифом «Уничтожить через 10 лет». Алексей никогда раньше не открывал эту папку. Теперь открыл.

И замер.

Среди сотен фамилий, дат и заключений он увидел то, что заставило кровь отхлынуть от лица. Фамилия, знакомая до боли. Имя, которое он надеялся никогда больше не увидеть в официальных документах.

Ветрова Анна Павловна. Причина смерти: не установлена. Дата последнего осмотра: за 3 дня до аварии.

Анна умерла шесть лет назад. Её сбил беспилотный автобус на переходе – нелепая случайность, трагедия, с которой Алексей так и не смирился. Но в карте, которую он сейчас держал перед глазами, не было ни слова об автобусе. Там было другое.

Рекомендовано: углублённая процедура. Статус: выполнено за 48 часов до инцидента.

Алексей смотрел на экран и не мог дышать.

Анне сделали углублённую процедуру. За два дня до того, как она вышла на переход и шагнула под колёса автобуса, который, как теперь понимал Алексей, вообще не должен был там оказаться.

Она не погибла в аварии.

Её убили.

И теперь то же самое хотели сделать с Кирой.

В кабинете было тихо. Только гул Генератора пробивался сквозь стены – низкий, ровный, вечный. Алексей медленно закрыл базу данных, встал из-за стола и подошёл к окну.

Башня Генератора отражала серое небо. Где-то там, внутри, Бессонные пили чужие сны и смеялись над теми, кто платил налог.

– Я найду вас, – прошептал Алексей в пустоту. – Клянусь Анной. Я найду вас всех.

За его спиной на столе пиликнул терминал, выводя на экран следующего пациента.

Алексей не обернулся.

Глава 3. Пропавшая улыбка

Остаток рабочего дня Алексей провёл как в тумане.

Пациенты приходили и уходили, их голоса сливались в однообразный гул, похожий на тот, что издавал Генератор. Он отвечал на вопросы, заполнял карты, ставил подписи – и при этом не помнил ни одного лица, ни одной жалобы, ни одного имени. Всё его сознание было приковано к тому, что он увидел в закрытой базе. Анна. Углублённая процедура. Два дня до «несчастного случая».

Он прокручивал в голове детали того дня шесть лет назад. Утро. Анна целует его в щёку, говорит, что заберёт Киру из школы. Обычное утро. Ничего необычного. Она улыбалась – помнил ли он её улыбку? Да, помнил. Широкую, тёплую, с ямочками на щеках. Кира унаследовала эту улыбку, но после процедуры она исчезла. Как и сама Анна.

Потом – звонок из больницы. Беспилотный автобус. Ошибка навигации. Полное отсутствие вины водителя – потому что водителя не было. Компенсация от Департамента Транспорта. Похороны. Серое небо. Кира, которая не плакала, потому что не понимала, что случилось. А потом, спустя месяц, она нарисовала синюю бабочку и сказала: «Мама теперь живёт в моих снах». Алексей тогда не придал этому значения. Дети часто так говорят.

Теперь он знал: Анна действительно жила в снах. И Кириных в том числе. Пока имплант не начал выкачивать их один за другим.

– Доктор Ветров?

Голос вырвал его из размышлений. Алексей моргнул и увидел перед собой медсестру Лену – молодую девушку в сером халате, с таким же серым, как у всех, лицом.

– Последний пациент на сегодня, – сказала Лена. – Вы можете идти домой, я всё закрою.

– Кто пациент? – спросил Алексей, хотя ему было всё равно.

– Девочка-подросток. Внеплановый приём. Направили из школы.

Алексей хотел сказать, что уже закрывает кабинет, что пусть приходит завтра. Но что-то остановило его. Может быть, слово «девочка-подросток». Может быть, взгляд Лены – в нём мелькнуло что-то, чего не должно было быть у штатной сотрудницы. Беспокойство.

– Пусть заходит, – сказал он.

Лена кивнула и вышла. Через минуту дверь открылась, и в кабинет вошла девочка.

На вид – тринадцать-четырнадцать лет. Худенькая, с тёмными волосами, собранными в неаккуратный хвост. Школьная форма сидела на ней мешком – будто она потеряла вес, но родители не успели купить новую. Глаза – большие, карие, с красными прожилками, будто она плакала недавно. Или не спала несколько ночей подряд. Но это было невозможно – имплант гарантировал сон.

– Здравствуйте, – сказала девочка. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. – Меня зовут Вероника Андреева.

Алексей напрягся. Андреева. Та самая девочка, что была у него утром на плановом осмотре. Та, у которой «всё штатно». Та, чья мать говорила, что сны больше не нужны.

– Вероника, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Ты же была у меня сегодня в восемь утра. Мы провели осмотр. Всё было в норме.

– Знаю, – Вероника опустила глаза. – Но это не так.

– Что именно не так?

Девочка молчала почти минуту. Алексей не торопил её. Он смотрел на её пальцы, которыми она теребила край куртки, и думал о Кире. О том, как дочь сидела на этом же стуле несколько часов назад и говорила про сон с мамой. О том, как он врал в её карте, чтобы отсрочить углублённую процедуру. О том, что он вообще здесь делает – помогает системе красть детство, мечты, воспоминания.

– Мне снятся сны, – наконец сказала Вероника.

Алексей замер. Второй раз за день он слышал это от пациента. Второй раз за день он знал, что этого не может быть. И второй раз за день он понимал, что реальность гораздо сложнее инструкций и регламентов.

– Расскажи, – тихо сказал он.

– Я не помню, что именно мне снится, – Вероника подняла глаза, и Алексей увидел в них тот самый страх, который мелькнул у Киры. – Я просыпаюсь, и у меня внутри… как будто что-то болит. Не тело. Что-то другое. Мама говорит, что это переходный возраст. Но я знаю, что это не так. Раньше, до импланта, я просыпалась и иногда смеялась. Потому что мне приснилось что-то смешное. А теперь я просыпаюсь и хочу плакать. Но не могу. Понимаете? Я не могу плакать. Слёзы не идут.

– Это побочный эффект, – начал Алексей привычную фразу. – Имплант блокирует эмоциональные центры во время сна, чтобы…

– Я знаю теорию, – перебила Вероника. – Мы проходили это в школе. «Сны – это устаревший механизм обработки информации. Имплант повышает эффективность использования ресурсов мозга на 40 процентов». Я цитирую учебник. Но в учебнике не написано, почему я перестала чувствовать запах дождя. Почему я больше не радуюсь, когда вижу щенка. Почему я смотрю на своё отражение в зеркале и не понимаю, кто это.

Алексей молчал. Он не знал, что ответить. Потому что она была права. В учебниках не писали про запах дождя. Не писали про радость от щенка. Не писали про отражение в зеркале.

– Вероника, – осторожно сказал он. – То, что ты описываешь, называется «синдромом эмоциональной адаптации». Это временное явление. Со временем твой мозг привыкнет к новому режиму работы, и…

– Вы правда в это верите? – спросила девочка.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая плита. Алексей открыл рот, чтобы сказать «да». Потому что он должен был верить. Он был сомнологом, сотрудником Центра, частью системы. Если он перестанет верить, то кем он станет? Предателем? Безумцем? Отцом, который не смог защитить свою дочь?

– Не знаю, – сказал он наконец. – Я не знаю, во что я верю.

Вероника кивнула, будто ожидала этого ответа. Она вытащила из кармана куртки сложенный листок бумаги и протянула Алексею.

– Я нарисовала это сегодня утром, – сказала она. – До этого я не рисовала полгода. Руки сами взяли карандаш. Я не знаю, что это значит.

Алексей развернул листок.

На нём была нарисована бабочка. Синяя бабочка с чёрными прожилками на крыльях. Такая же, какую рисовала Анна. Такая же, какую нарисовала Кира в своём блокноте перед процедурой.

Рука Алексея дрогнула. Он смотрел на рисунок и не мог дышать.

– Откуда ты… – начал он и осекся.

– Что? – спросила Вероника. – Вы узнаёте эту бабочку?

– Нет, – слишком быстро сказал Алексей. – Просто… знакомая техника. Где ты научилась так рисовать?

– Нигде. Я вообще не умею рисовать. Но сегодня утром проснулась – и вот. Будто кто-то вложил мне в голову эту картинку.

Алексей медленно положил рисунок на стол. Перед глазами всё плыло. Анна. Кира. Вероника. Синие бабочки. Три девочки, которых система пыталась превратить в пустые оболочки. Одна уже мертва. Вторая на грани. Третья – пока не знает, что её ждёт.