Михаил Тамоев – Пожиратели снов (страница 1)
Михаил Тамоев
Пожиратели снов
Глава 1. Пробуждение без снов
Сирена пробралась сквозь череп ровно в 6:00.
Алексей Ветров открыл глаза и три секунды смотрел в белый потолок, как делал каждое утро последние пять лет. Никакого ощущения, что только что вернулся из другого мира. Никакой смазанной картинки, никакого послевкусия. Пустота. Будто и не спал вовсе, а просто выключился на шесть часов – как старый компьютер, который никто не удосужился перезагрузить.
Он сел на кровати, потёр переносицу. Имплант за левым ухом привычно запиликал, выводя на сетчатку утреннюю сводку:
«Глубина сна – 98%.
КПД – 0.82.
Налог уплачен в полном объёме.
Хорошего дня!»
Хорошего дня.
Алексей усмехнулся одними уголками губ – этой усмешке его никто не учил, она пришла сама где-то на втором году жизни без Анны. Он натянул форменный серый халат (положен всем сотрудникам Центра Сомнологии) и вышел в коридор.
Квартира пахла тишиной. Раньше здесь пахло кофе и масляной краской – Анна по утрам рисовала, пока Кира собиралась в школу. Они сидели на кухне вдвоём, мать и дочь, и пахло от них не просто красками, а чем-то тёплым, живым, что Алексей так и не научился называть. Теперь кофеварка включалась по таймеру, а краски стояли нетронутыми в дальней комнате уже четыре месяца.
– Кира, – позвал он негромко. – Подъём.
Из спальни дочери – ничего. Только приглушённый гул генератора за стеной, ровный и вечный, как дыхание города. Алексей постучал, потом приоткрыл дверь.
Кира сидела на кровати, поджав колени к подбородку, и смотрела в окно. Ей было четырнадцать, но в этот момент она выглядела на все семьдесят – взгляд тяжёлый, пустой, словно кто-то выключил лампочку за зрачками.
– Ты в порядке? – спросил он, зная, что ответит.
– В порядке, – без интонации сказала Кира. – Процедура вчера прошла штатно.
«Штатно». Она говорила как отчёт. Алексей заметил это месяц назад – дочь перестала использовать слова «нормально» и «хорошо». Только «штатно». Или «без отклонений». Словно сама стала частью генератора.
– Идём завтракать, – сказал он.
Кира кивнула и спустила ноги с кровати. На тумбочке лежал её старый блокнот для рисования – чёрный, потёртый, с оторванным уголком. Алексей знал, что внутри уже полгода нет ни одного нового рисунка. Последний был сделан за день до того, как Кире вживили имплант.
Он никогда не показывал этот рисунок. Но однажды, когда дочь уснула, Алексей заглянул в блокнот. Там была синяя бабочка. Такая же, каких Анна рисовала на полях своих конспектов – она работала учителем рисования в той же школе, где теперь училась Кира.
Бабочка смотрела на него из прошлого, и у Алексея тогда впервые за долгое время защипало в глазах.
Но он подавил это. Потому что слёзы – это непродуктивно. А в Нордштадте всё должно быть продуктивно.
Он вышел на кухню, достал из холодильника две упаковки синтетического белка. Еда в Городе Генераторов была пресной – специально, чтобы не провоцировать лишних эмоций. Ни острого, ни сладкого, ни горького. Вкус – это переживание, а переживания снижают КПД налога. Так говорили официальные брошюры, которые Алексей когда-то даже не читал, а просто подписывал как сотрудник Центра.
Кира села напротив, механически пододвинула тарелку. Ела она медленно, без аппетита – но это тоже было «штатно». После процедуры потери аппетита фиксировались у 94% подростков. Временное явление, говорилось в инструкции. Организм адаптируется.
Алексей посмотрел на часы. 6:45. До начала рабочего дня в Центре Сомнологии – час пятнадцать. Он решил идти пешком, через Верхний мост. Это дольше, но там можно было пройти мимо старой школы, где когда-то работала Анна. Глупый ритуал, который он никому не показывал.
– Я провожу тебя до школы, – сказал он. – Потом на осмотр.
Кира кивнула, не поднимая глаз. На её пальцах – там, где раньше почти всегда оставалась жёлтая краска (её любимый цвет, цвет солнца, цвет летних каникул), – теперь ничего не было. Ни жёлтой. Ни синей. Никакой.
Улицы Нордштадта встретили их привычным серым светом. Город никогда не видел настоящего солнца – купол, натянутый над мегаполисом ещё сто лет назад, фильтровал ультрафиолет и заодно облака, дожди, снег. Здесь всегда была одна погода: +18, влажность 45%, лёгкая облачность. Климат, оптимизированный для продуктивности.
Люди шли по тротуарам быстро, не сталкиваясь, но и не глядя друг на друга. Импланты прокладывали маршруты, чтобы избежать скоплений. Алексей помнил время (едва-едва, будто чужую жизнь), когда люди на улицах улыбались. Или хотя бы хмурились. Теперь лица были одинаковыми – вежливое отсутствие выражения.
– Смотри, – вдруг сказала Кира.
Она остановилась у витрины магазина, где на голографическом стенде крутилась реклама новых имплантов. «Версия 7.2 – глубина сна до 99%!» – гласил слоган. Ниже мелким шрифтом: «Среднее повышение КПД налога – 12%».
Кира смотрела на стенд без всякого интереса. Просто остановилась – и Алексей понял почему.
На стенде, среди анимированных графиков, мелькнуло изображение девочки. Лет двенадцати. Она улыбалась – широко, по-настоящему, с ямочками на щеках. Рекламный образ, конечно. Но Кира смотрела так, будто узнавала себя. Ту себя, какой она была полгода назад.
– Пойдём, – тихо сказал Алексей и взял её за руку.
Рука была холодной. Не от погоды – от отсутствия жизни.
Школа оказалась такой же серой, как и весь город. Серые стены, серые роботы-охранники у входа, серые ученики, которые строились в шеренги перед звонком. Никто не бегал, не кричал, не смеялся. Алексей проводил Киру до дверей, хотел сказать что-то ободряющее – и не нашёл слов.
– Всё штатно, пап, – сказала Кира, глядя сквозь него. – Увидимся.
И исчезла в потоке одинаковых серых курток.
Алексей постоял секунду, развернулся и пошёл к Центру Сомнологии. Через Верхний мост. Мимо старой школы, где когда-то пахло красками и смехом. Мимо квартиры, где теперь пахло тишиной.
Центр Сомнологии располагался в тени Генератора – пятисотметровой башни, которая перерабатывала сны двадцати миллионов жителей в электричество и социальную стабильность. Генератор гудел постоянно – низко, на грани слышимости, этот гул был такой же частью города, как воздух. Большинство давно его не замечали.
Алексей прошёл через турникет, приложил идентификационную карту. Имплант подтвердил личность, и на сетчатке загорелось расписание:
08:00 – Приём пациентов (кабинет 412)
1. Андреева В., 14 лет. Плановый осмотр после имплантации.
2. Ветрова К., 14 лет. Повторный осмотр. Жалобы на апатию.
Он остановился. Повторный осмотр. Кира была у него на приёме уже второй раз за месяц. Формально он не должен был вести собственного ребёнка – внутренний регламент запрещал, но в Центре не хватало сомнологов, и на это закрывали глаза. Третья статья регламента. «В исключительных случаях родственники могут проводить осмотр при условии видеозаписи».
Алексей знал, что эти записи никто не смотрит. Система работала на доверии. Или на том, что людям просто всё равно.
Он поднялся в кабинет 412, сел в кресло, включил терминал. Первым в списке значилась чужая девочка – Андреева В. Он открыл её карту: имплант вживлён три дня назад. Стандартная процедура. Родители – оба работают на Генераторе. Без особенностей.
– Заходите, – сказал он в динамик.
Дверь открылась, и вошла девочка. Тонкая, светловолосая, с огромными серыми глазами, в которых уже начинала гаснуть та самая искра, которую Алексей видел у Киры полгода назад. Рядом с ней – мать, типичная жительница Нордштадта: идеально ровная осанка, пустой взгляд, стандартная улыбка, которой её научили на курсах «Эффективного родительства».
– Здравствуйте, доктор, – сказала мать. – У нас всё хорошо. Процедура прошла штатно.
– Я хочу спросить у девочки, – мягко перебил Алексей. – Как тебя зовут?
– Вероника, – ответила девочка. Голос ровный, без интонаций.
– Вероника, ты помнишь свои сны после процедуры?
Пауза. Длинная, тяжёлая. Девочка посмотрела на мать, потом на Алексея.
– Нет, – сказала она. – Но это же нормально? Мне сказали, что сны больше не нужны.
– Конечно, не нужны, – вставила мать. – Сны – это непродуктивно.
Алексей хотел возразить. Хотел сказать, что сны – это не только кошмары и хаос, но и творчество, и память, и связь с теми, кого больше нет. Хотел сказать, что именно в снах к нему иногда приходила Анна – просто постоять у кровати, улыбнуться, покачать головой, будто спрашивая: «Ну что, Алёша, как ты без меня?»
Но он не сказал.
Потому что он был хорошим сотрудником. Потому что слёзы – это непродуктивно. Потому что через два часа начнётся приём, и он забудет эту девочку, как забывал сотни других, пока однажды не пришла его собственная дочь.
Он ещё не знал, что Вероника Андреева – это не просто случай.
Он ещё не знал, что через несколько часов на приём войдёт Кира и спросит то, что никто никогда не спрашивал.
А пока он улыбнулся стандартной улыбкой (обучен на курсах «Эффективного сомнолога») и сказал:
– Всё в порядке. Следующий.
Глава 2. Обычный день в Городе Генераторов