Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 9)

«Возьми это с собой, — написал Скриптор и указал на маленькую книгу в тёмном переплёте. — Я не могу прочитать её до конца, но, может быть, ты сможешь. Ты чувствуешь запахи так, как никто из нас, и, возможно, древние символы заговорят с тобой иначе, чем со мной. И ещё одно, Септа».

Он сделал паузу, и его рука зависла над дощечкой, словно он не решался написать то, что хотел сказать. Потом, собравшись с силами, он вывел последние слова, и буквы получились мелкими и дрожащими, как у очень старого или очень испуганного человека.

«Если ты спустишься в Субстрат и не вернёшься, Ризома умрёт вместе с тобой, и я не знаю, будет ли это благословением или проклятием для всех нас».

Септа смотрела на эти слова, и в её груди росло чувство, которому она не могла подобрать названия. Не страх, не решимость, не отчаяние — что-то большее, что-то, что включало в себя всё это и ещё многое другое, чему не было имени в языке жестов Молчальни или в словах, написанных грибным мелом на грифельной дощечке.

Она бережно взяла книгу в тёмном переплёте, завернула её в ту же споровую ткань, в которой она хранилась, и спрятала свёрток во внутренний карман своего балахона, поближе к сердцу. Потом она поднялась с табурета, посмотрела на Костяного Скриптора, который сидел за своим столом, сгорбившись и опустив плечи, как человек, несущий непосильную ношу, и сделала жест, который в Молчальне означал «спасибо».

Старик поднял на неё глаза и кивнул, и в его взгляде Септа прочитала то, что он не мог или не хотел писать: прощание, окончательное и бесповоротное, признание того, что они больше никогда не увидятся.

Она развернулась и вышла из архива, и за её спиной остались только мёртвый пол, умирающие споровики и запах древних тайн, которые она уносила с собой в темноту.

Рассвет был уже близок, и где-то глубоко внизу, в пасти Субстрата, Гриб-Прародитель ждал её прихода.

ГЛАВА 5. ЗАПАХ РАССВЕТА

Септа вышла из архива и остановилась в коридоре, прижимая к груди свёрток с Книгой Первых Спорений, спрятанный во внутреннем кармане балахона, и пытаясь осознать всё, что только что узнала от Костяного Скриптора.

Субстрат — это пасть, а не сердце, и она собиралась войти в неё добровольно, ведомая приказом Верховного Слухача и собственным отчаянием. Гриб-Прародитель был древним существом, которое когда-то питалось живыми, а теперь умирало от истощения, отвергая даже мёртвых, которых город исправно поставлял ему в Пуповину. Три запаха — голода, памяти и смерти — должны были стать её проводниками в темноте, но никто, даже Костяной Скриптор, не мог сказать ей, что именно она должна сделать, когда окажется перед Грибом. И в довершение всего, старик дал ей книгу, написанную не людьми и не для людей, в надежде, что она, глухая, сможет прочитать то, что не смог прочитать он сам.

Всё это было слишком огромным, слишком непостижимым, чтобы уложиться в голове за те несколько минут, что она стояла, прислонившись спиной к холодной каменной стене коридора и чувствуя, как мёртвый пол под босыми ногами не отвечает на её прикосновения, словно весь мир вокруг неё превратился в один огромный архив, наполненный мёртвыми книгами и умирающими споровиками.

Септа заставила себя отлепиться от стены и двинуться по коридору в сторону лестницы, ведущей обратно в Молчальню. Ей нужно было собрать вещи, попрощаться с теми немногими, кого она могла назвать если не друзьями, то хотя бы товарищами по несчастью, и встретиться с Корвусом, Миррой и Ржей у нижней лестницы, как они договорились. Рассвет был уже близок — она чувствовала это по едва уловимому изменению запаха воздуха, который в это время цикла всегда становился чуть более влажным и прохладным, когда конденсат начинал активнее сочиться из стен верхних ярусов, — и времени на раздумья почти не оставалось.

Коридор привёл её к главной галерее Средостения, и здесь Септа снова остановилась, поражённая тем, что увидела, а точнее — тем, чего она не увидела, но почувствовала кожей и носом. Галерея, обычно пустовавшая в ранние часы, сегодня была заполнена людьми, но это была не та толпа, что собиралась здесь в рыночные дни, — шумная, суетливая, пахнущая едой и потом, вибрирующая сотнями шагов и голосов. Эта толпа была другой: тихой, напряжённой, источающей запах страха, смешанный с тем самым сладковато-горьким ароматом голода, который Септа научилась распознавать за последние дни.

Люди стояли группами и поодиночке, прижимаясь к стенам и к пустым прилавкам, и их лица, освещённые тусклым светом умирающих споровиков, были обращены в одну сторону — к дальнему концу галереи, где на небольшом каменном возвышении, которое обычно использовалось для объявлений Совета Спетых, сейчас стоял человек в сером балахоне с капюшоном, низко надвинутым на лицо.

Септа узнала его сразу, хотя и не могла бы объяснить, как именно, потому что видела только фигуру, закутанную в бесформенную ткань, и не могла прочитать по губам слова, которые он произносил. Но что-то в том, как он стоял — неподвижно, словно высеченный из камня, — и в том, как воздух вокруг него вибрировал, передавая колебания его голоса, говорило ей, что это Верховный Слухач, и что он говорит толпе то, что она уже знала, но боялась услышать.

Септа протиснулась ближе, стараясь не привлекать внимания и не задевать людей, которые, впрочем, были слишком поглощены происходящим, чтобы замечать глухую уборщицу из Молчальни. Она остановилась в нескольких десятках шагов от возвышения, откуда могла видеть лицо Слухача, когда он поворачивался в её сторону, и попыталась читать по его губам то, что он говорил.

Это было трудно, почти невозможно, потому что Слухач стоял слишком далеко, а свет споровиков был слишком слабым и неверным, но отдельные слова и фразы всё же пробивались сквозь помехи, как сигналы из глубины.

«…Гриб-Прародитель испытывает нас…» — говорил он, и его губы двигались медленно и торжественно, как на храмовой службе в Утробе, но в них не было той уверенности, которая обычно звучала в речах Верховного Слухача. «…времена трудные, но мы выстоим, как выстаивали наши предки… …Совет Спетых делает всё возможное, чтобы вернуть благосклонность Субстрата… …мы нашли способ, древний способ, о котором говорится в самых старых рукописях…»

Толпа зашевелилась, и Септа почувствовала, как вибрация от сотен ног, переступающих с места на место, пробежала по каменному полу и отдалась в её босых ступнях тревожной дрожью. Люди что-то кричали — она видела, как открываются и закрываются их рты, как напрягаются мышцы на шеях, как блестят глаза в полумраке, — но не могла разобрать слов, только общее настроение, которое читалось в их позах и жестах: страх, недоверие, отчаяние, готовое перерасти в ярость.

Верховный Слухач поднял руку, призывая к тишине, и вибрация голосов постепенно стихла, хотя напряжение в воздухе никуда не делось, а только сгустилось, как культуральная жидкость, сворачивающаяся в чернильнице.

«…избранный уже готовится к пути, — продолжал он, и его губы двигались теперь быстрее, словно он торопился высказать самое важное, пока толпа снова не взорвалась криками. — …он спустится в Субстрат и спросит у Прародителя, чего тот хочет от нас… …мы должны молиться за него и верить, что он вернётся с ответом… …а пока мы будем ждать, каждый из вас должен сохранять спокойствие и порядок, потому что паника и хаос — это то, чего хочет Гниль, то, что ослабляет нас и делает уязвимыми…»

Септа смотрела на него и думала о том, что он лжёт, и лжёт не только толпе, но и самому себе. Он не верил в то, что говорил, — она видела это по тому, как дрожали его губы, когда он произносил слова о спокойствии и порядке, и по тому, как его глаза, которые она теперь могла разглядеть, когда он повернулся в её сторону, были не серыми, не желтовато-зелёными и не чёрными, а какими-то выцветшими, почти белыми, как у слепого. Он сам был на грани, сам слышал шёпот Гнили громче, чем когда-либо, и его вера в то, что Септа сможет что-то изменить, была такой же хрупкой, как страницы Книги Первых Спорений, спрятанной у неё на груди.

Толпа снова зашумела, и на этот раз вибрация была более резкой и хаотичной, как будто люди начали двигаться быстрее и беспорядочнее. Септа видела, как некоторые отделяются от общей массы и направляются к выходу из галереи, и их лица были искажены не страхом, а злостью — той особенной злостью, которая рождается из бессилия и незнания, на кого направить свой гнев. Она понимала, что может произойти дальше, потому что видела такое раньше, хотя и в меньших масштабах: когда люди не понимают причин своих бед, они ищут виноватых среди тех, кто слабее и беззащитнее, и в Ризоме такими всегда были глухие, изгои, жители Молчальни.

Септа попятилась, стараясь не привлекать внимания, и двинулась вдоль стены к выходу из галереи, который вёл к лестнице в Молчальню. Ей нужно было уйти отсюда как можно скорее, пока толпа не начала искать козлов отпущения и пока кто-нибудь не вспомнил, что глухая уборщица из архива всегда была странной, всегда держалась особняком и, возможно, именно она навлекла на город гнев Гриба своим нечестивым существованием.

Она почти добралась до выхода, когда чья-то рука схватила её за плечо и резко развернула лицом к свету. Септа вздрогнула и подняла глаза, уже готовясь к худшему, но вместо разъярённого лица жителя Средостения увидела перед собой Корвуса, чьи глаза в тусклом свете споровиков горели тревогой и решимостью одновременно.