Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 10)

Он быстро зажестикулировал, используя язык Молчальни, и его жесты были резкими и отрывистыми, как у человека, который только что стал свидетелем чего-то плохого и теперь спешит предупредить остальных. «Ты слышала? — спросил он, и тут же поправился, потому что знал, что она не слышит. — Ты видела? Слухач говорил о тебе, Септа, он сказал толпе, что избранный спустится в Субстрат, и кто-то уже догадался, что это ты. Я слышал, как они шептались, я читал по их губам. Они говорят, что глухая не может быть избранной, что это богохульство, что ты осквернишь Субстрат своим присутствием и Гриб окончательно отвернётся от города».

Септа почувствовала, как внутри неё всё холодеет, хотя она и думала, что холодеть дальше уже некуда. Она знала, что рано или поздно это произойдёт, знала, что её положение изгоя делало её уязвимой для любых обвинений, но она надеялась, что успеет уйти вниз до того, как город узнает о её роли и начнёт искать виноватых.

«Где Мирра и Ржа?» — спросила она жестами, стараясь, чтобы её движения были спокойными и уверенными, хотя внутри всё дрожало.

Корвус махнул рукой в сторону лестницы. «Они уже там, ждут нас. Мы должны идти прямо сейчас, Септа, не дожидаясь рассвета. Если толпа решит, что ты виновата, они придут в Молчальню, и тогда мы не сможем уйти незамеченными».

Септа кивнула и, не оглядываясь на галерею, где толпа продолжала бурлить и волноваться, как перебродившая культуральная жидкость, пошла за Корвусом к лестнице, ведущей вниз.

Они спускались быстро, почти бежали, и каменные ступени под босыми ногами Септы были холодными и мёртвыми, как и везде в Ризоме, но теперь к этому холоду примешивалось что-то ещё — едва уловимая вибрация, которая шла не от пола, а от стен, от самого воздуха, откуда-то из глубины, куда они направлялись. Септа не могла понять, что это за вибрация, но она чувствовала её кожей, волосами на затылке, каким-то древним, звериным чутьём, которое просыпалось в ней только в моменты крайней опасности.

Молчальня встретила их привычной тишиной и привычными запахами, но сегодня даже здесь, в убежище изгоев, чувствовалось напряжение, висевшее в воздухе, как невидимая паутина. Люди выглядывали из своих каморок, провожали их взглядами, и Септа видела в их глазах тот же страх, что и в галерее Средостения, только смешанный с обречённостью — они знали, что если беда придёт, то первыми пострадают именно они, жители Молчальни, как это всегда и бывало.

У входа в каморку Септы их ждали Мирра и Ржа, и по их лицам она сразу поняла, что они тоже слышали — или узнали каким-то иным способом — о том, что происходило в городе. Мирра шагнула вперёд и заговорила, медленно и отчётливо двигая губами, чтобы Септа могла прочитать каждое слово.

«Толпа у Утробы, Септа, и они требуют ответов от Совета. Верховный Слухач заперся в храме и не выходит, а жрецы не знают, что делать. Кто-то сказал, что избранная — глухая из Молчальни, и теперь они идут сюда, чтобы найти тебя и…»

Она замолчала, и её губы сжались в тонкую линию, а глаза наполнились тем же страхом, который Септа видела в глазах Корвуса и в собственных мыслях. Она не закончила фразу, но в этом и не было нужды — Септа и так знала, что может случиться, если толпа найдёт её до того, как она спустится в Субстрат.

«Тогда мы идём прямо сейчас, — показала Септа, и её жесты были твёрдыми и решительными, несмотря на дрожь, пробегавшую по рукам. — Берите то, что приготовили, и уходим к нижней лестнице. Если толпа придёт сюда, мы должны быть уже внизу, там, где они не решатся нас преследовать».

Мирра кивнула и скрылась в своей каморке, чтобы через несколько мгновений вернуться с небольшим заплечным мешком из грубой споровой ткани. Ржа уже держал в руках такой же мешок и длинный посох, вырезанный из высушенного тяжа мицелия, — оружие, которое в умелых руках могло быть смертельным, хотя в Ризоме редко приходилось пускать его в ход. Корвус нёс сумку с припасами и несколько гнилушек, завёрнутых в промасленную ткань, чтобы они не высохли раньше времени и давали свет в темноте нижних ярусов.

Септа вошла в свою каморку в последний раз, и её взгляд упал на тюфяк, на котором она провела столько бессонных ночей, на пустые полки, где когда-то лежали её скудные пожитки, на холодные каменные стены, которые были единственными свидетелями её одиночества. Она не испытывала сожаления, покидая это место, — только странную, горьковатую благодарность за то, что оно дало ей приют, когда весь остальной город отвернулся от неё.

Она взяла свой заплечный мешок, заранее собранный и стоявший у двери, проверила, на месте ли Книга Первых Спорений во внутреннем кармане балахона, и вышла в коридор, где её ждали трое спутников.

«Идём», — показала она, и они двинулись по коридору Молчальни в сторону, противоположную той, откуда доносились вибрации приближающейся толпы.

Нижняя лестница находилась в дальнем конце Молчальни, в тупиковом ответвлении, которое вело не вверх, как все остальные лестницы, а вниз, в темноту, куда не решались спускаться даже самые отчаянные сборщики спор. Септа знала о её существовании из старых записей в архиве и из рассказов Костяного Скриптора, который однажды, в редкий момент откровенности, упомянул, что эта лестница была вырезана ещё до основания Ризомы, теми самыми существами, которые поклонялись Грибу и кормили его живыми.

Она никогда не спускалась по ней и не знала никого, кто спускался бы и вернулся обратно, но теперь эта лестница была её единственным путём, единственной надеждой уйти от толпы и добраться до Субстрата раньше, чем город окончательно погрузится в хаос.

Коридор становился всё уже и темнее, и свет гнилушек, которые нёс Корвус, выхватывал из темноты грубые, неровные стены, покрытые потрескавшимся мицелием, который здесь, на границе Молчальни и нижних ярусов, был ещё более мёртвым и высохшим, чем где бы то ни было. Запах в коридоре был тяжёлым и спёртым, с отчётливой нотой гари, которая заставляла Септу вспоминать тело Ирмы, пахнущее пеплом, и слова Скриптора о запахе памяти, который Гриб источал, когда вспоминал времена до людей.

Наконец коридор расширился, и они вышли в небольшую пещеру, в центре которой зиял провал нижней лестницы — грубые ступени, вырезанные прямо в скальной породе, уходящие вниз, в абсолютную темноту, которую не могли разогнать даже самые яркие гнилушки.

Септа остановилась у края провала и прижала ладони к каменному полу, надеясь почувствовать хоть что-то, хоть какую-то вибрацию, которая подсказала бы ей, что ждёт внизу. Пол был холодным и мёртвым, как и везде, но в самой глубине, на грани восприятия, ей почудилось что-то — не вибрация, не тепло, а скорее обещание того и другого, слабый намёк на то, что там, внизу, под толщей камня и вековых отложений, ещё теплится жизнь.

Она поднялась на ноги и повернулась к своим спутникам, чьи лица в свете гнилушек казались высеченными из бледного камня, как статуи древних богов, о которых рассказывали старые легенды.

«Я пойду первой, — показала она. — Если что-то случится, если лестница обрушится или если там, внизу, окажется что-то, с чем мы не сможем справиться, вы вернётесь и расскажете остальным. Но если я дойду до конца, если я найду Гриб и смогу говорить с ним, я сделаю всё, чтобы спасти город, даже если для этого мне придётся остаться там навсегда».

Мирра шагнула вперёд и взяла Септу за руку, и её прикосновение было тёплым и живым, таким непохожим на холод камня и мёртвого мицелия, к которому Септа привыкла за последние дни. «Мы пойдём с тобой до конца, Септа, — сказала она губами, и каждое слово было отчётливым и ясным, как никогда. — Не потому, что нам некуда больше идти, хотя это и правда, а потому, что мы верим в тебя больше, чем в Совет Спетых, больше, чем в Верховного Слухача, больше, чем во всех жрецов Утробы вместе взятых. Ты единственная, кто может спасти Ризому, и мы будем с тобой, что бы ни случилось».

Корвус и Ржа кивнули, и Септа увидела в их глазах ту же решимость, которую чувствовала в себе, — не надежду на спасение, а готовность идти до конца, какой бы этот конец ни был.

Она сжала руку Мирры в ответ, потом отпустила и повернулась к провалу лестницы, вглядываясь в темноту, которая ждала её внизу, и чувствуя, как запах гари, древний и тревожный, поднимается из глубины и окутывает её, словно приветствие от существа, которое ждало её прихода много столетий.

Септа сделала первый шаг на нижнюю лестницу, и камень под её босой ступнёй был холодным, но не мёртвым — в нём теплилась едва уловимая вибрация, слабый пульс, который она не чувствовала нигде в Ризоме с того самого утра, когда пол в архиве перестал отвечать на её прикосновения.

Гриб-Прародитель ждал её внизу, в пасти Субстрата, и его молчание наконец-то начинало говорить с ней на языке, который она понимала.

Она сделала второй шаг, потом третий, и темнота сомкнулась за её спиной, поглощая свет гнилушек и фигуры спутников, которые шли следом, один за другим, спускаясь в глубину, из которой не было возврата.

ГЛАВА 6. ЗАПАХ ГЛУБИНЫ

Септа спускалась по нижней лестнице, и каждый шаг вниз отзывался в её теле странной смесью страха и облегчения — страха перед неизвестностью, которая ждала в темноте, и облегчения от того, что камень под босыми ногами наконец-то перестал быть мёртвым.