Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 12)

И четвёртый запах, который проступал сквозь все остальные, как вода проступает сквозь трещины в камне, — запах ожидания, терпеливого и бесконечного, как сама вечность.

Септа остановилась и подняла руку, призывая спутников замереть на месте. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, позволяя запахам наполнить её лёгкие и рассказать свою историю, и то, что она почувствовала, заставило её сердце замереть на мгновение, а потом забиться с удвоенной силой.

Гриб был близко, очень близко, гораздо ближе, чем она ожидала, и он не просто ждал её — он звал её, тянул к себе, как магнит тянет железо, и в этом зове не было ни угрозы, ни враждебности, только бесконечная, всепоглощающая усталость и странная, почти нежная надежда.

«Он здесь, — показала Септа, и её жесты были медленными и торжественными, как молитва. — Субстрат начинается сразу за этим поворотом, я чувствую его, он зовёт меня».

Мирра, Корвус и Ржа переглянулись, и в их глазах Септа увидела отражение собственного страха, смешанного с решимостью и чем-то ещё, что она не могла распознать, но что казалось ей смутно знакомым. Они не отступили, не попятились, не попросили её остановиться и подумать ещё раз, и за это она была им благодарна больше, чем могла бы выразить словами или жестами.

Она сделала шаг вперёд, на разрушенную ступень, и камень под её ногой дрогнул, но выдержал, и она пошла дальше, ведомая запахом и вибрацией, которая теперь пульсировала в каждой клеточке её тела, как второе сердце, древнее и огромное.

Лестница сделала последний поворот и внезапно закончилась, выведя их в огромную пещеру, размеры которой Септа не могла оценить, потому что свет гнилушек терялся в бескрайней темноте, не достигая ни стен, ни потолка. Воздух здесь был тёплым и влажным, насыщенным запахами до такой степени, что у Септы закружилась голова и ей пришлось ухватиться за плечо Ржи, чтобы не упасть.

Пол пещеры был не каменным, а мягким и пружинящим, покрытым толстым слоем живого мицелия, который светился слабым, призрачным светом, исходящим, казалось, из самой глубины грибницы. Этот свет был не похож на свет споровиков или гнилушек — он был холодным и мертвенным, фиолетово-синим, и в его отблесках лица спутников Септы казались лицами утопленников, пролежавших в воде слишком долго.

Септа опустилась на колени и прижала ладони к живому мицелию, и в тот же миг вибрация, которую она чувствовала всю дорогу, взорвалась внутри неё какофонией ощущений, образов, эмоций, которые не были её собственными, но которые она переживала так, словно они всегда были частью её самой.

Гриб-Прародитель говорил с ней, и его голос, состоящий из запахов и вибраций, из света и тьмы, из памяти и голода, из смерти и ожидания, был самым прекрасным и самым ужасающим, что она когда-либо испытывала в своей жизни, полной тишины и одиночества.

Она поняла его, и от этого понимания у неё перехватило дыхание, а на глазах выступили слёзы, которых она не стыдилась, потому что никто не мог их увидеть в призрачном свете грибницы.

Гриб умирал, и он хотел, чтобы она стала его последним словом, его прощанием с миром, который он создал и который теперь пожирал его изнутри.

Септа поднялась с колен и повернулась к своим спутникам, чьи лица в фиолетовом свете казались масками, скрывающими невыразимый ужас и невыразимую надежду.

«Он хочет говорить со мной, — показала она, и её жесты были спокойными и уверенными, несмотря на бурю, бушевавшую внутри. — Он хочет, чтобы я вошла в него, стала его голосом, его последним даром городу, который он любил и который его убил».

Она сделала шаг вперёд, в глубь пещеры, туда, где свет мицелия становился ярче, а вибрация — громче, и её спутники, поколебавшись лишь мгновение, последовали за ней, готовые идти до конца, каким бы этот конец ни был.

Глубина молчания раскрывалась перед ними, и в её бездонной тишине Септа слышала больше, чем слышала когда-либо за всю свою жизнь.

ГЛАВА 7. ЗАПАХ ПЛОТИ

Септа стояла на краю живого мицелия и смотрела в глубину пещеры, где фиолетовое свечение грибницы становилось ярче и плотнее, сплетаясь в причудливые узоры, напоминавшие то ли вены, то ли корни, то ли щупальца неведомого существа, раскинувшиеся во все стороны и уходящие в темноту, которую не мог разогнать никакой свет.

Воздух здесь был густым и влажным, насыщенным запахами до такой степени, что каждый вдох ощущался как глоток густого супа, и Септе приходилось сознательно замедлять дыхание, чтобы не захлебнуться в этом потоке ароматов, каждый из которых нёс свой собственный смысл, свою собственную историю, своё собственное послание. Голод пульсировал где-то на периферии сознания, сладковатый и вязкий, как старая патока, и она чувствовала его не только носом, но и всем телом, каждой клеточкой кожи, которая вдруг начинала ныть и требовать чего-то, чему она не могла подобрать названия. Память проступала сквозь голод сухими, пыльными нотами, от которых в голове всплывали образы, не принадлежавшие ей, — огромные залы, вырезанные в кости, существа без лиц, двигающиеся в такт неслышной музыке, языки пламени, пожирающие что-то живое и кричащее. Смерть была везде, горьковато-сладкая и всепроникающая, как сама суть этого места, и Септа понимала, что дышит ею, что она впитывается в её кожу, в её волосы, в её лёгкие, становясь частью её самой.

Но сильнее всего был четвёртый запах, тот, которому она не могла подобрать названия, — запах ожидания, терпеливого и бесконечного, как сама вечность, и в этом ожидании было что-то настолько древнее и настолько одинокое, что у Септы сжималось сердце и на глаза наворачивались слёзы, хотя она не могла бы объяснить, почему.

За её спиной стояли Корвус, Мирра и Ржа, и она чувствовала их присутствие по запахам и вибрациям, которые они создавали, ступая по живому мицелию. Они молчали — не потому, что боялись нарушить тишину звуками, которых Септа всё равно не могла слышать, а потому, что само это место требовало молчания, требовало уважения к древности и тайне, которая раскрывалась перед ними.

Септа обернулась к ним и увидела их лица, освещённые призрачным фиолетовым светом, и в этом свете они казались не людьми, а тенями, отблесками, воспоминаниями о тех, кто когда-то жил наверху, в Ризоме, и кто теперь спустился в глубину, чтобы найти ответы на вопросы, которые боялись задать даже самим себе.

«Я пойду дальше одна», — показала она, и её жесты были медленными и тяжёлыми, как камни, которые она таскала в архиве по поручению Костяного Скриптора.

Мирра шагнула вперёд и схватила её за руку, и её пальцы были холодными и дрожащими, несмотря на тепло, исходившее от живого мицелия под ногами. «Нет, Септа, мы пойдём с тобой, мы договорились, мы не оставим тебя одну в этом месте», — говорили её губы, и слова были отчётливыми и ясными, но в глазах Мирры Септа видела страх, который та пыталась скрыть за решимостью.

«Это место не для вас, — показала Септа, и её жесты были мягкими, но непреклонными. — Я чувствую его, Мирра, чувствую Гриб, и он зовёт меня одну. Если вы пойдёте дальше, вы можете не выдержать, вы можете потерять себя в его запахах и вибрациях, как теряли себя жрецы, слышавшие шёпот Гнили. Я глухая, я не слышу шёпота, но вы — вы слышите, и это место сломает вас так же, как сломало всех, кто спускался сюда до нас».

Корвус, который стоял чуть поодаль и смотрел в глубину пещеры, медленно повернулся к ней, и его лицо в фиолетовом свете казалось лицом старика, хотя он был немногим старше Септы. «Она права, — показал он, и его жесты были такими же медленными и тяжёлыми, как у Септы. — Я чувствую это, Мирра, чувствую, как что-то давит на мой разум, как будто кто-то пытается говорить со мной на языке, который я почти понимаю, но не до конца. Если я пойду дальше, я не уверен, что смогу вернуться».

Мирра перевела взгляд с Корвуса на Септу, потом на Ржу, который стоял молча, опираясь на свой посох из мицелия, и его лицо, как всегда, было почти неподвижным, но в глазах горела та же тревога, что и у остальных. «А ты что скажешь, Ржа? — спросила она губами, и её голос, которого Септа не могла слышать, наверняка дрожал от напряжения. — Ты тоже хочешь оставить её одну?»

Ржа медленно покачал головой и сделал жест, который в языке Молчальни означал нечто среднее между «я не знаю» и «я доверяю». «Септа чувствует Гриб лучше, чем мы все вместе взятые, — показал он, и его жесты были спокойными и размеренными, как и всё, что он делал. — Если она говорит, что должна идти одна, значит, так нужно. Мы пришли сюда, чтобы помочь ей добраться до Субстрата, а не чтобы мешать ей делать то, для чего она была избрана».

Мирра опустила голову, и её плечи поникли, словно из них выпустили воздух. Септа видела, как тяжело ей даётся это решение, как сильно она хочет пойти дальше, но страх перед неизвестностью и доверие к Септе боролись в ней, и доверие медленно побеждало.

«Хорошо, — наконец показала Мирра, и её жесты были резкими и отрывистыми, как у человека, который соглашается на то, что ему не нравится, но что он вынужден принять. — Мы останемся здесь, на границе, и будем ждать тебя столько, сколько потребуется. Но если ты не вернёшься через три цикла, мы пойдём за тобой, и никакие запахи и вибрации нас не остановят».