Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 8)
Старик вернулся к столу, держа в руках небольшой свёрток из старой, потемневшей от времени споровой ткани. Он положил свёрток на стол перед Септой и медленно, осторожно развернул его, открывая взгляду то, что было скрыто от посторонних глаз долгие годы.
Внутри лежала книга, но не такая, какие Септа видела в архиве каждый день. Эта книга была маленькой, размером с две её ладони, сложенные вместе, и переплёт её был сделан не из спрессованного мицелия, а из чего-то другого — тёмного, почти чёрного материала, который Септа не могла опознать. Страницы книги были тонкими и хрупкими, как крылья мёртвого насекомого, и от них исходил запах, которого она никогда раньше не чувствовала, — древний, сложный, многослойный аромат, в котором смешивались ноты земли, камня, старой крови и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия.
Скриптор открыл книгу на одной из первых страниц, и Септа увидела, что текст в ней написан не на том языке, который использовали в Ризоме, а на другом — более древнем, более грубом, состоящем из угловатых символов, похожих на следы, оставленные когтями на камне. Она не могла прочитать ни слова, но сам вид этих символов вызывал у неё смутное, тревожное чувство, словно она смотрела на что-то, что не предназначалось для человеческих глаз.
«Это Книга Первых Спорений, — написал Скриптор, и его буквы были ещё более дрожащими, чем раньше. — Она была написана не людьми, Септа, и не для людей. Её создали те, кто жил здесь до нас, до основания Ризомы, до того, как Гриб-Прародитель стал Прародителем. Я не могу прочитать её до конца, только отдельные фрагменты, но то, что я смог понять, я запомнил наизусть».
Септа смотрела на книгу, и её пальцы дрожали от желания прикоснуться к древним страницам, почувствовать их текстуру, вдохнуть их запах, попытаться понять то, что было скрыто в угловатых символах. Но она сдержалась, потому что видела, как бережно Скриптор обращается с книгой, и понимала, что одно неосторожное прикосновение может повредить хрупкие страницы, которые пережили столетия, если не тысячелетия.
«Что в ней написано?» — написала она, и её буквы вышли мелкими и осторожными, словно она боялась спугнуть то знание, которое старик готов был ей передать.
Скриптор перевернул несколько страниц, и его пальцы двигались с особой осторожностью, какой Септа никогда раньше у него не видела. Он остановился на развороте, где угловатые символы сменялись чем-то похожим на рисунок — грубым, схематичным изображением, которое, приглядевшись, можно было принять за карту.
«Здесь говорится о том, что Субстрат — это не сердце Гриба, как считают жрецы, и не его мозг, как думают некоторые учёные. Субстрат — это его рот, Септа, и когда ты спустишься туда, ты войдёшь не в святилище, а в пасть древнего существа, которое голодало столетиями и теперь умирает от истощения».
Септа перечитала эти слова трижды, прежде чем их смысл полностью дошёл до неё, и когда он дошёл, она почувствовала, как желудок сжимается в тугой, болезненный комок, а во рту появляется металлический привкус страха. Субстрат — это пасть, и она собиралась войти в неё добровольно, по собственной воле, ведомая приказом Верховного Слухача и собственным отчаянием.
«Что ещё? — написала она, и её рука дрожала так сильно, что буквы получались неровными и скачущими. — Что ещё ты смог прочитать?»
Скриптор перевернул ещё несколько страниц и остановился на развороте, где текст был особенно плотным, а символы — особенно угловатыми и агрессивными, словно тот, кто их вырезал, делал это в ярости или в страхе.
«Здесь говорится о том, что Гриб-Прародитель не всегда был один. Когда-то давно, до того, как люди пришли в эти пещеры, здесь жили другие существа, которые поклонялись Грибу и кормили его иначе, чем мы. Они не просто отдавали ему своих мёртвых в Пуповине, они приносили ему живых, добровольно и радостно, и Гриб принимал их и становился сильнее. Но потом что-то случилось, эти существа исчезли, и Гриб остался один, медленно угасая в темноте, пока не пришли люди и не заключили с ним договор».
Септа смотрела на эти слова, и в её голове проносились обрывки мыслей, ни одна из которых не задерживалась надолго. Она думала о том, что Верховный Слухач сказал ей идти вниз одной, и о том, что Совет Спетых когда-то уже отправлял глухих в Пуповину живыми, надеясь, что Гриб примет их и вернёт городу слова Плодородия. Она думала о том, что ждёт её в Субстрате, в пасти древнего голодного существа, которое когда-то питалось живыми и, возможно, до сих пор помнило вкус этой пищи.
«Ты думаешь, что Слухач отправляет меня туда как жертву? — написала она, и её буквы вышли резкими и прямыми, как лезвия. — Как тех глухих, которых отправили в Пуповину до меня?»
Скриптор долго смотрел на её вопрос, и в его глазах Септа видела отражение собственного страха, смешанного с чем-то ещё — может быть, с жалостью, может быть, с виной. Потом он медленно покачал головой и написал ответ, который заставил её сердце замереть, а потом забиться с удвоенной силой.
«Нет, Септа, я так не думаю. Верховный Слухач отправил тебя вниз не как жертву, а как переводчика. Ты глухая, ты не слышишь шёпот Гнили, и это делает тебя единственным человеком в Ризоме, который может спуститься в Субстрат и не сойти с ума от того, что там увидит и почувствует. Но то, что ты там увидишь и почувствуешь, может изменить тебя навсегда, и я не знаю, будешь ли ты всё ещё собой, когда вернёшься обратно».
Септа прочитала эти слова и почувствовала, как где-то глубоко внутри неё, в том месте, где страх встречается с решимостью, рождается новое чувство — не надежда, не уверенность, а скорее принятие неизбежного, смирение перед судьбой, которую она не выбирала, но от которой не могла отказаться.
«Расскажи мне о запахах, — написала она. — Ты говорил, что Гриб общается запахами, и я чувствую их лучше, чем кто-либо в Ризоме. Если я спущусь в Субстрат, я должна понимать, что он пытается мне сказать».
Скриптор кивнул, и на его лице впервые за всё время их разговора появилось что-то похожее на улыбку — слабую, печальную, но всё же улыбку, говорившую о том, что он рад её вопросу и готов на него ответить.
«Запахи Гриба — это не просто ароматы, Септа, это его язык, его способ мыслить и чувствовать. Я изучал этот язык много лет, но так и не смог понять его до конца, потому что я слышащий, а слышащие воспринимают запахи иначе, чем глухие. Мы пропускаем их через слова, через названия, через ассоциации, и это искажает смысл. Ты же воспринимаешь запахи напрямую, без посредников, и, возможно, именно поэтому Гриб выбрал тебя».
Старик взял чистый лист грибной бумаги и начал писать, и его буквы на этот раз были твёрдыми и уверенными, как у человека, который говорит о том, что знает лучше всего на свете.
«Есть три основных запаха, которые ты должна знать, когда спустишься в Субстрат. Первый — запах голода, он сладковатый и вязкий, как перебродившая культуральная жидкость, но с горьким послевкусием, от которого першит в горле. Если ты почувствуешь его, знай, что Гриб хочет есть, и он будет говорить с тобой с позиции нужды и отчаяния».
«Второй — запах памяти, он сухой и пыльный, как старые книги, но с едва уловимым оттенком гари, как будто где-то далеко-далеко горит огонь. Если ты почувствуешь его, знай, что Гриб вспоминает прошлое, времена до людей, времена тех, кто кормил его иначе, и эти воспоминания могут быть опасны для тебя».
«Третий — запах смерти, тот самый горьковато-сладкий аромат, который ты чувствовала в архиве и в Пуповине. Но в Субстрате он будет в тысячу раз сильнее, и если ты почувствуешь его, знай, что Гриб умирает по-настоящему, и его смерть будет означать конец Ризомы и всех, кто в ней живёт».
Септа читала эти слова, и каждый новый абзац впечатывался в её память, как символы древней книги впечатывались в хрупкие страницы. Она знала, что запомнит это навсегда, что эти три запаха станут её проводниками в темноте Субстрата, её единственными ориентирами в мире, где не будет ни света, ни звука, ни привычных вибраций под босыми ногами.
«Что я должна сделать, когда окажусь там? — написала она. — Что я должна сказать Грибу, чтобы он не умер и не погубил город?»
Скриптор долго смотрел на неё, и в его выцветших глазах Септа видела отражение того же вопроса, который мучил её саму. Потом он написал ответ, и это были последние слова, которые он написал ей в то утро.
«Я не знаю, Септа, и никто не знает. Гриб-Прародитель старше всех нас, старше самой Ризомы, и его желания и потребности лежат за пределами человеческого понимания. Может быть, он хочет умереть, и тогда всё, что ты можешь сделать, — это быть с ним в его последние мгновения. Может быть, он хочет жить, но не так, как раньше, и тогда тебе придётся найти новый способ договориться с ним. А может быть, он хочет чего-то третьего, о чём мы даже не можем догадаться, и тогда тебе придётся импровизировать».
Септа прочитала эти слова, и внутри у неё всё оборвалось, потому что она надеялась на ответ, на руководство, на что-то, что дало бы ей опору в предстоящем спуске, а вместо этого получила признание в полном неведении от единственного человека в Ризоме, который мог знать правду.