Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 7)

Но перед этим ей нужно было сделать ещё кое-что, и мысль об этом жгла её изнутри сильнее, чем запах пепла, всё ещё стоявший в носу.

Ей нужно было найти Костяного Скриптора и спросить его о том, что она видела сегодня в архиве, о рассыпавшихся венах Прародителя и о мёртвом поле, который больше не отвечал на её прикосновения. Скриптор был единственным человеком в Ризоме, который мог знать что-то о природе Гриба и о том, что ждало Септу в Субстрате, и если она собиралась спуститься вниз и вернуться обратно, ей нужна была любая информация, любой намёк, любая зацепка, которая могла бы помочь ей выжить.

Септа оттолкнулась от стены и пошла по коридору в сторону выхода из Молчальни, туда, где начиналась лестница, ведущая в Средостение и дальше, к архиву и к Утробе. Она не знала, найдёт ли она Скриптора в такой ранний час, и не знала, захочет ли он говорить с ней после того, что случилось в архиве, но она должна была попытаться.

Потому что завтра на рассвете она спустится в Субстрат, и от того, что она узнает сегодня, могла зависеть не только её жизнь, но и жизнь всех, кто остался в Ризоме, — слышащих и глухих, живых и мёртвых, тех, кто ещё надеялся на спасение, и тех, кто уже смирился с концом.

ГЛАВА 4. ЗАПАХ ЗНАНИЯ

Септа поднималась по лестнице из Молчальни в Средостение, и каждый шаг отдавался в ступнях глухой болью, словно камень под ногами стал твёрже и холоднее, чем когда-либо раньше.

Лестница была старой, вырезанной в скальной породе ещё во времена основания Ризомы, и ступени её были стёрты тысячами ног, проходивших здесь за столетия существования города. Обычно Септа не замечала этой стёртости, как не замечала многого другого, что стало привычным и незаметным за годы жизни в подземном городе. Но сегодня всё было иначе, и она чувствовала каждую выбоину, каждую трещину, каждую неровность камня так, словно шла босиком по осколкам стекла, а не по гладкому известняку.

Дело было не в камне, и она понимала это отчётливо, хотя и не могла бы объяснить словами. Дело было в ней самой, в том, как изменилось её восприятие после всего, что случилось за последние сутки. Пол в архиве, который перестал отвечать на прикосновения. Вены Прародителя, рассыпавшиеся в пепел от одного прикосновения. Мёртвое тело Ирмы, пахнущее гарью и пеплом, хотя никакого огня в Ризоме не разводили уже много поколений. Всё это складывалось в картину, которую Септа не хотела видеть, но не могла игнорировать, потому что каждая новая деталь, каждый новый запах, каждая новая вибрация — или её отсутствие — кричали об одном и том же.

Мир, который она знала, умирал, и умирал он не так, как умирают старики в Молчальне, — медленно, постепенно, давая окружающим время привыкнуть и подготовиться. Он рушился стремительно и необратимо, и Септа оказалась в самом центре этого разрушения, сама того не желая и не понимая до конца, почему выбор пал именно на неё.

Лестница закончилась, и Септа вышла в один из боковых коридоров Средостения, который в этот ранний час был почти пуст. Обычно здесь сновали торговцы, спешащие занять лучшие места на рынке, и сборщики спор, возвращающиеся из Низины с первыми корзинами утреннего урожая. Сегодня коридор был тих и безлюден, и только редкие споровики на стенах горели тусклым, умирающим светом, отбрасывая на камень длинные, дрожащие тени.

Септа двинулась по коридору в сторону архива, надеясь застать Костяного Скриптора на его обычном месте — за высоким столом из спрессованного мицелия, склонившимся над очередным фолиантом с кисточкой из волокон грибницы в руке. Она не была уверена, что он станет с ней разговаривать после вчерашнего, после того, как Верховный Слухач явился в архив и велел ей идти вниз, но она должна была попытаться, потому что без его знаний, без его понимания природы Гриба и истории Ризомы она чувствовала себя слепой и глухой в самом прямом смысле этих слов.

Архив встретил её всё той же мёртвой тишиной и всё тем же горьковато-сладким запахом, который теперь, после всего увиденного и пережитого, казался Септе не просто признаком умирания Гриба, а чем-то гораздо более зловещим — дыханием самой смерти, медленно, но верно расползающейся по Ризоме из глубины Субстрата.

Костяной Скриптор был на месте, и это удивило Септу больше, чем она готова была признать. Она ожидала, что после вчерашнего он запрётся в своей келье при храме Утробы и не выйдет оттуда до тех пор, пока Совет Спетых не объявит о решении, которое, как она подозревала, уже было принято, но ещё не оглашено публично. Однако старик сидел за своим столом в глубине архива, сгорбившись над раскрытым фолиантом, и его длинные, костлявые пальцы медленно водили кисточкой по странице, оставляя за собой влажный след культуральной жидкости, которая в тусклом свете споровиков казалась почти чёрной.

Септа остановилась в нескольких шагах от стола и кашлянула — не для того, чтобы привлечь внимание звуком, которого она сама не могла слышать, а чтобы создать вибрацию в воздухе, которую старик, при всей своей рассеянности, должен был почувствовать. Скриптор поднял голову, и его выцветшие, почти бесцветные глаза встретились с глазами Септы.

Он был стар, старше почти всех, кого Септа знала в Ризоме, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту древних галерей, давно заброшенных и забытых. Кожа его была тонкой и полупрозрачной, как страницы старых грибных книг, а руки, несмотря на возраст, сохраняли удивительную твёрдость и точность движений, выработанную за десятилетия работы с хрупкими манускриптами. От него всегда пахло чернилами, старой бумагой и чем-то ещё, едва уловимым, что Септа про себя называла «запахом времени» — сухим, пыльным ароматом, какой бывает у вещей, пролежавших нетронутыми очень, очень долго.

Сегодня к этому привычному букету примешивалось что-то новое, и Септа почувствовала это сразу, как только вошла в архив. От Скриптора пахло страхом, тем самым кисловато-металлическим запахом, который она уже научилась распознавать у жителей Ризомы за последние дни. Но под этим страхом, глубже, на самом дне его личного запаха, таилось что-то ещё — нечто похожее на облегчение, как будто старик ждал её прихода и боялся, что она не придёт.

Скриптор отложил кисточку и сделал жест, который Септа знала с детства — он приглашал её сесть на деревянный табурет напротив стола. Она подчинилась, опускаясь на жёсткое сиденье и устраивая босые ступни на холодном каменном полу, который здесь, в архиве, был таким же мёртвым, как и везде в Ризоме.

Несколько мгновений они сидели молча, глядя друг на друга, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах, которые они могли бы произнести или написать. Скриптор знал, зачем она пришла, и Септа знала, что он знает, и эта взаимная осведомлённость делала разговор одновременно проще и сложнее, чем она ожидала.

Наконец старик протянул руку к небольшой грифельной дощечке, лежавшей на краю стола, и написал на ней грибным мелом несколько слов. Буквы проступили медленно, как всегда, когда он писал, — он никогда не торопился, каждое его движение было выверенным и точным, словно он не просто передавал информацию, а создавал произведение искусства, которое должно было пережить его самого.

«Ты всё ещё здесь, Септа. Я думал, ты уже внизу».

Септа взяла мелок из его пальцев — они были холодными и сухими, как пергамент, — и написала в ответ: «Я иду на рассвете. Мне нужно знать, что там, в Субстрате. Ты единственный, кто может рассказать».

Скриптор прочитал её слова, и его лицо, обычно неподвижное и бесстрастное, на мгновение исказилось чем-то похожим на боль. Он стёр надпись ладонью и написал новую, более длинную, и буквы на этот раз выходили неровными и дрожащими, словно рука его потеряла часть своей обычной твёрдости.

«Я не был в Субстрате, Септа, и никто из ныне живущих там не был. Последним, кто спускался туда и вернулся, был Верховный Слухач до того, как стал Верховным, и он никогда не говорил о том, что видел. Все записи о Субстрате, которые у нас есть, сделаны со слов тех, кто спускался раньше, много поколений назад, и я не знаю, можно ли им верить».

Септа прочитала это, и внутри у неё всё похолодело, хотя, казалось бы, холодеть дальше было уже некуда. Она надеялась, что Скриптор даст ей что-то — карту, описание, хотя бы намёк на то, что ждёт её внизу, — а вместо этого он признался в собственном неведении, и это признание было страшнее любого самого мрачного описания.

«Тогда что ты можешь мне дать? — написала она, и её буквы вышли резкими и угловатыми, выдавая внутреннее напряжение. — Что-нибудь, что поможет мне выжить и вернуться?»

Скриптор долго смотрел на её вопрос, и в его выцветших глазах Септа видела борьбу, происходившую где-то глубоко внутри, в тех слоях сознания, куда он не пускал никого. Потом он медленно, словно преодолевая сопротивление, поднялся со своего места и пошёл в дальний конец архива, туда, где стояли самые старые и самые ценные фолианты, которые он никогда не доставал при посторонних.

Септа смотрела, как он роется в глубине одного из стеллажей, и её сердце билось где-то у самого горла, мешая дышать. Она знала, что Скриптор хранит тайны, которые не доверяет никому, даже Совету Спетых, и если он сейчас решит поделиться одной из них с ней, это будет означать, что ситуация ещё хуже, чем она предполагала.