Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 6)

Каморка Ирмы была крошечной, даже по меркам Молчальни — узкая щель между двумя каменными выступами, приспособленная под жильё много лет назад, когда старуха только поселилась здесь после того, как шёпот Гнили лишил её сначала рассудка, а потом и места среди слышащих. Внутри почти ничего не было: тюфяк, набитый сухими спорами, грубо сколоченный табурет, глиняная миска с остатками какой-то еды и несколько гнилушек, воткнутых в трещины в стене и дававших слабый, умирающий свет. На тюфяке, вытянувшись во весь рост и сложив руки на груди, лежала Ирма — маленькая, высохшая старуха с лицом, напоминавшим печёное яблоко, и седыми волосами, разметавшимися по подушке.

Она выглядела так, словно просто уснула и вот-вот проснётся, чтобы снова ворчать на соседей и требовать свою порцию похлёбки из общего котла. Но Септа знала, что Ирма не проснётся, и знала это не потому, что видела её неподвижное тело и застывшее лицо, а потому, что запах, наполнявший каморку, не оставлял в этом никаких сомнений.

Это был не запах смерти — не тот горьковато-сладкий аромат разложения, который Септа чувствовала в Пуповине, когда Гриб начинал принимать мёртвых обратно в себя. Это был запах пепла, сухой и едкий, как будто где-то рядом сожгли груду старых грибных книг и дали пеплу остыть и развеяться по воздуху. И под этим пепельным запахом, едва уловимо, почти на грани восприятия, проступал ещё один — запах гари, запах огня, которого в Ризоме не разводили никогда, потому что открытый огонь был запрещён под страхом смерти, и этот запрет соблюдался неукоснительно уже много поколений.

Септа сделала шаг вперёд, потом ещё один, и опустилась на колени рядом с тюфяком, вглядываясь в лицо умершей. Ирма действительно выглядела умиротворённой, даже счастливой — уголки её губ были чуть приподняты, а морщины на лбу разгладились, как будто перед смертью она увидела что-то прекрасное и успокаивающее. Но кожа её, обычно бледная и полупрозрачная, как у всех обитателей Ризомы, приобрела странный серовато-пепельный оттенок, и когда Септа осторожно коснулась её щеки кончиками пальцев, она почувствовала не холод смерти, а сухое, рассыпчатое тепло, какое исходит от камней, нагретых солнцем — солнцем, которого Септа никогда не видела, но о котором читала в старых книгах.

Она отдёрнула руку и поднялась на ноги, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла, мешая дышать. За её спиной стояли Корвус, Мирра и Ржа, и по их лицам она видела, что они ждут от неё какого-то ответа, какого-то объяснения, которого она не могла дать, потому что сама не понимала, что только что увидела и почувствовала.

«Что это?» — показала Септа, и её руки дрожали так сильно, что жест получился смазанным и нечётким.

Мирра покачала головой и заговорила, медленно и отчётливо, чтобы Септа могла прочитать по губам каждое слово. «Мы не знаем, что это, Септа, и это пугает нас больше всего. Мы видели много смертей в Молчальне — от голода, от болезней, от шёпота, который сводил людей с ума и заставлял их бросаться в Пуповину заживо. Но мы никогда не видели такой смерти, как эта. Ирма не просто умерла во сне от старости или от истощения, с ней случилось что-то другое, что-то, чего мы не понимаем».

Корвус добавил жестами: «Она не гниёт. Тело лежит уже несколько часов, а запаха разложения нет совсем. Только этот пепел, эта гарь, как будто она сгорела изнутри, но огня не было, мы проверили».

Септа перевела взгляд с Корвуса на Мирру, потом на Ржу, который по-прежнему молчал, но его молчание было красноречивее любых слов и жестов. Она понимала, о чём они думают, потому что думала о том же самом, и эта мысль была настолько чудовищной, что её трудно было даже сформулировать, не то что принять.

Гриб умирал, и его смерть была не просто прекращением давать слова Плодородия или принимать мёртвых в Пуповине. Его смерть меняла саму природу вещей в Ризоме, искажала привычный порядок жизни и смерти, превращала знакомые процессы в нечто новое, пугающее и непредсказуемое. Ирма умерла не своей смертью — она умерла смертью Гриба, смертью существа, которое никогда не знало огня, но теперь, угасая, порождало его подобие в тех, кто был связан с ним невидимыми нитями зависимости.

«Мы должны отнести её в Пуповину, — показала Септа, стараясь, чтобы её жесты были твёрдыми и уверенными, хотя внутри у неё всё дрожало. — Так делают со всеми умершими, и Ирма не должна стать исключением. Может быть, там, внизу, Гриб всё ещё примет её, даже такую».

Мирра горько усмехнулась, и её губы сложились в слова, которые Септа прочитала с пугающей ясностью: «Гриб не принимает никого, Септа, ты же слышала, что говорят в городе. Пуповина переполнена, тела лежат штабелями и не разлагаются. Если мы отнесём Ирму туда, она просто будет лежать вместе с остальными, и никто не знает, что станет с ней дальше».

«Тогда что ты предлагаешь? — жесты Септы стали резкими и требовательными. — Оставить её здесь? Чтобы она лежала в своей каморке и… что? Превратилась в пепел окончательно? Или чтобы мы все смотрели на неё и гадали, кто из нас станет следующим?»

Повисла долгая пауза, в течение которой никто не двигался и не произносил ни слова. Септа чувствовала, как воздух в каморке сгущается, наполняясь невысказанными страхами и сомнениями, и запах пепла, казалось, становился только сильнее, проникая в одежду, в волосы, в саму кожу.

Первым нарушил молчание Ржа. Он сделал жест, который Септа никогда раньше не видела в языке Молчальни — сложное движение обеих рук, изображающее что-то, что уходило вниз, в глубину, и там исчезало, растворялось в темноте. «Нужно спуститься, — говорил этот жест. — Спуститься глубже, чем Пуповина, глубже, чем кто-либо спускался раньше. Туда, где Гриб ещё жив, если он вообще ещё жив. И спросить его, что происходит и как это остановить».

Мирра и Корвус переглянулись, и Септа увидела, как на их лицах отражается сложная гамма эмоций — страх, сомнение, надежда и что-то ещё, похожее на обречённость. Они оба повернулись к Септе, и Мирра заговорила снова, на этот раз медленнее и отчётливее, чем когда-либо.

«Мы знаем, что Верховный Слухач приходил к тебе сегодня в архив, Септа, и мы знаем, что он велел тебе идти вниз. Мы не спрашиваем, зачем и почему — это не наше дело, и мы не хотим знать того, что может быть опасно для нас. Но если ты идёшь в Субстрат, если ты действительно собираешься спуститься туда, куда никто не спускался, то возьми нас с собой. Не для того, чтобы мешать или путаться под ногами, а для того, чтобы помочь, если помощь понадобится, и чтобы увидеть своими глазами то, что там, внизу».

Септа смотрела на неё, и в голове у неё проносился вихрь мыслей, обрывков фраз и образов, ни один из которых не задерживался надолго. Она не планировала брать с собой кого-либо в Субстрат, и Верховный Слухач ясно дал понять, что она должна идти одна. Но слова Мирры и жесты Ржи задели в ней что-то, о чём она сама не подозревала — глубоко запрятанную потребность не быть одной, не нести эту ношу в одиночку, не спускаться в темноту без надежды на то, что кто-то прикроет спину или просто будет рядом.

«Я не могу обещать, что вы вернётесь, — показала Септа, и её жесты были медленными и тяжёлыми, как камни, которые она иногда таскала по поручению Скриптора. — Я не знаю, что там, внизу, и не знаю, захочет ли Гриб говорить со мной, не то что с вами. Верховный Слухач сказал, что я должна идти одна, и если вы пойдёте со мной, это может разгневать и его, и Гриб, и тогда последствия будут непредсказуемыми».

Корвус шагнул вперёд и положил руку на плечо Септы, и этот жест был более красноречивым, чем любые слова. «Мы все здесь уже мертвы, Септа, — говорило его прикосновение. — Мертвы для города, мертвы для слышащих, мертвы для нормальной жизни, которая у нас никогда не будет. Если мы умрём в Субстрате, это будет не хуже, чем умереть здесь, в Молчальне, от голода или от шёпота. Но если мы спустимся и увидим то, что никто не видел, и, может быть, поможем тебе сделать то, что ты должна сделать, тогда наша смерть будет иметь смысл».

Септа закрыла глаза и глубоко вдохнула, позволяя запахам каморки — пеплу, гари, старой плесени и чему-то ещё, неуловимому и тревожному — наполнить её лёгкие и прояснить мысли. Когда она снова открыла глаза, решение уже было принято, и она знала, что не пожалеет о нём, даже если оно приведёт её к гибели.

«Хорошо, — показала она. — Мы пойдём вместе. На рассвете, у Нижней Лестницы. Возьмите с собой только самое необходимое — еду, воду, тёплую одежду. И будьте готовы к тому, что обратной дороги может не быть».

Мирра кивнула, и в её глазах блеснуло что-то похожее на благодарность, смешанную с решимостью. Корвус убрал руку с плеча Септы и отступил на шаг, давая ей пройти к выходу. Ржа остался стоять у тюфяка с телом Ирмы, и его лицо, обычно неподвижное, сейчас выражало сложную смесь скорби и решимости, какой Септа никогда раньше у него не видела.

Она вышла из каморки в коридор и остановилась, прислонившись спиной к холодной каменной стене. До рассвета оставалось всего несколько часов, и ей нужно было собраться, подготовиться к спуску и, возможно, попрощаться с Молчальней — единственным местом в Ризоме, которое она могла назвать домом.