Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 3)

Сейчас этого смысла хватало, чтобы внутри у Септы всё похолодело, хотя, казалось бы, холодеть дальше было уже некуда.

«…третий день ничего не даёт, — говорил сборщик, и его губы двигались медленно и тяжело, как у человека, который повторяет одно и то же в десятый раз и уже не надеется, что его услышат. — Нижние гряды совсем высохли, верхние держатся, но плодовые тела мелкие и горчат так, что есть невозможно. Я вчера принёс две корзины, и то только потому, что знаю старые места у Пуповины, где грибница ещё живая. Но и там всё тише с каждым днём».

Тальма всплеснула руками, и от этого резкого движения в воздух поднялось облачко пыли, заставившее всех стоявших рядом закашляться. «А мне чем торговать прикажешь? — её губы двигались быстро и зло, и Септа с трудом успевала улавливать слова. — У меня заказы от Совета, от самого Верховного Слухача между прочим, мне через два дня сдавать партию сушёных спор для храма, а у меня прилавок пустой! Где я их возьму, если ваша Низина ничего не даёт? Может, мне самой в Пуповину спуститься и там на коленях перед Грибом ползать?»

Послушник дёрнулся при упоминании Верховного Слухача и открыл рот, чтобы что-то сказать, но его губы двигались так нерешительно и сбивчиво, что Септа не разобрала ни слова. Впрочем, по выражению лица Тальмы и по тому, как она резко повернулась к нему всем корпусом, было ясно, что послушник сказал что-то не то или не так, и теперь ему предстояло выслушать всё, что думает о нём разгневанная торговка.

«Ты мне про ритуалы не рассказывай, мальчик, — Тальма ткнула пальцем в грудь послушника, и тот отшатнулся, едва не уронив стоявшую рядом пустую корзину. — Я в этой Ризоме родилась и выросла, я помню, как при старом Слухаче Гриб давал по три Слова в цикл, и никаких перебоев не было. А сейчас что? Сначала раз в цикл, потом раз в два, а теперь и вовсе замолчал. И вы, жрецы, ничего не делаете, только молитесь и песни поёте, а город голодает!»

Сборщик угрюмо кивнул, и Септа увидела, как его губы сложились в короткое слово, которое она легко прочитала даже с расстояния в несколько шагов: «Пуповина».

Тальма замерла с открытым ртом, и на мгновение в галерее повисла такая тишина, что даже Септа, не слышавшая звуков, почувствовала её как изменение давления в воздухе, как внезапную остановку всех вибраций, наполнявших пространство.

«Что ты сказал?» — губы Тальмы двигались медленно и отчётливо, словно она сама не верила в то, что спрашивает.

«Пуповина переполнена, — сборщик говорил тихо, и Септе приходилось напрягать всё своё внимание, чтобы не упустить ни одного движения его губ. — Я вчера ходил туда, хотел старое место проверить, где грибница всегда жирная была после захоронений. А там тела лежат штабелями, и никто их не принимает. Гриб не берёт мёртвых. Они просто лежат и не гниют даже, как будто законсервированные. Я такого за всю жизнь не видел».

Септа почувствовала, как кровь отливает от лица, и ей пришлось ухватиться за край пустого прилавка, чтобы не покачнуться. Она знала Пуповину лучше, чем многие слышащие жители Ризомы, потому что часть её обязанностей при храме заключалась в помощи с захоронениями. Она носила тела, завёрнутые в споровую ткань, вниз по узким лестницам, в тёплые углубления, вырезанные прямо в живой плоти Гриба, и оставляла их там, зная, что через несколько дней от них не останется ничего, кроме питательных веществ, которые впитаются в грибницу и дадут жизнь новым плодовым телам. Это был круговорот, такой же древний и незыблемый, как сама Ризома, и мысль о том, что этот круговорот нарушился, казалась Септе более страшной, чем любые слова о голоде и перебоях с урожаем.

Если Гриб перестал принимать мёртвых, значит, он больше не хотел быть частью города, не хотел поддерживать тот хрупкий баланс, на котором держалась вся жизнь в Ризоме. Это было не просто молчание — это был отказ, окончательный и бесповоротный, и Септа поняла, почему Верховный Слухач смотрел на неё такими глазами, в которых страх мешался с отчаянной надеждой.

Он надеялся, что она, глухая уборщица из архива, сможет спуститься в Субстрат и спросить Гриб, почему он отвернулся от своего города. И, возможно, — хотя эта мысль казалась Септе совершенно безумной, — он надеялся, что она сможет уговорить его вернуться.

Послушник между тем что-то быстро говорил, и его губы двигались так нервно, что Септа не успевала улавливать даже половины слов. Она разобрала только обрывки: «…Совет соберётся завтра… …Слухач сказал, что есть способ… …никто не хочет спускаться, все боятся…» — и по тому, как побледнела Тальма, а сборщик сжал кулаки, поняла, что разговор принимает совсем дурной оборот.

«Какой ещё способ? — губы Тальмы снова двигались медленно и зло, и каждое слово было как удар хлыста. — Способ — это что? Опять какого-нибудь глухого в Пуповину отправить, чтобы Гриб его вместо нормальной еды сожрал? Так это уже пробовали, мальчик, и ничего не вышло, только людей зря извели».

Септа вздрогнула, и ей пришлось прикусить губу, чтобы не выдать себя случайным движением. Она знала эту историю, знала из старых записей в архиве, которые Костяной Скриптор прятал в самом дальнем углу и никогда не доставал при посторонних. Давным-давно, ещё до её рождения, когда Гриб впервые начал показывать признаки усталости, Совет Спетых решил, что проблема в качестве подношений. Обычные захоронения в Пуповине давали Грибу только мёртвую плоть, лишённую жизненной силы, а ему, как решили жрецы, требовалось нечто большее — живая душа, добровольно отданная в дар. Тогда выбрали нескольких глухих из Молчальни, объяснили им, что они совершат великое дело для города, и отправили в Пуповину живыми, чтобы они сами легли в углубления и ждали, пока Гриб примет их.

Никто из них не вернулся, но и Гриб не заговорил чаще, а только замолчал на целых полцикла, погрузив город в такой ужас, что Совет с тех пор запретил даже упоминать об этом эксперименте. Септа наткнулась на записи случайно, когда разбирала старые фолианты, и с тех пор не могла избавиться от мысли, что её собственная жизнь в глазах жрецов стоит ровно столько же, сколько жизни тех глухих — то есть ничего.

И теперь Верховный Слухач отправлял её вниз, и она не могла отделаться от ощущения, что идёт по тому же пути, что и они, только с небольшой разницей: её не заставляли ложиться в углубление и ждать смерти, ей приказали спуститься ещё глубже, туда, куда не доходил никто из живых, и поговорить с существом, которое жрецы считали богом, а она — умирающим гигантом, уставшим от своих детей.

«Никто никого не отправляет, — губы послушника двигались быстро и испуганно, и Септа с трудом успевала за ними следить. — Слухач сказал, что есть знак, что Гриб сам выбрал того, кто спустится. Он сказал, что этот человек уже знает о своём предназначении и готовится к пути».

Септа почувствовала, как внутри неё всё сжимается в тугой, холодный комок, и ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не задохнуться от запаха собственного страха, который теперь, она была уверена, исходил от неё так же явственно, как от Тальмы и от сборщика. Слухач говорил о ней, и он знал, что она стоит здесь, в галерее, и слушает — не ушами, а глазами и кожей, — как город обсуждает её судьбу, даже не подозревая, что избранный стоит в нескольких шагах.

«И кто же этот счастливчик? — губы Тальмы скривились в усмешке, которая совсем не вязалась с тревожным запахом, исходившим от неё. — Уж не ты ли, мальчик? Или, может, сам Верховный Слухач решил наконец спуститься и лично спросить Гриб, почему тот перестал кормить своих детей?»

Послушник замотал головой так энергично, что капюшон слетел с его головы, открывая бледное, покрытое испариной лицо и светлые, почти белые волосы, прилипшие ко лбу. «Я не знаю, клянусь Спореньем, я не знаю, — его губы двигались так быстро, что Септа едва разбирала слова. — Слухач никому не сказал имени, только велел готовить Нижнюю Лестницу и припасы на семь дней пути. И ещё он сказал, что избранный пойдёт один, без сопровождения, потому что только так Гриб согласится говорить».

Сборщик хмыкнул и покачал головой, и его губы сложились в слова, которые Септа прочитала с пугающей отчётливостью: «Один в Субстрат — это смертник, а не избранный. С таким же успехом можно сразу в Пуповину ложиться, хоть какая-то польза городу будет».

Тальма ничего не ответила, только махнула рукой и отвернулась к своему пустому прилавку, всем своим видом показывая, что разговор окончен и больше ей нечего добавить. Послушник потоптался на месте ещё несколько мгновений, потом развернулся и быстро пошёл прочь, в сторону храма Утробы, оставляя за собой шлейф запаха, в котором страх мешался с облегчением от того, что ему не придётся продолжать этот неприятный разговор.

Сборщик постоял ещё немного, глядя в спину уходящему послушнику, потом перевёл взгляд на Тальму, которая демонстративно перебирала остатки сушёных спор на своём прилавке, и, не сказав больше ни слова, подхватил пустую корзину и направился в противоположную сторону, к лестницам, ведущим в Низину.

Септа осталась стоять у прилавка, делая вид, что разглядывает сморщенные плодовые тела, но на самом деле пытаясь справиться с дрожью, которая пробегала по всему телу от кончиков пальцев до основания позвоночника. Она знала, что Верховный Слухач имел в виду её, когда говорил об избранном, и это знание было тяжелее любой корзины с камнями, которые ей иногда приходилось таскать по поручению Скриптора. Она не просила этой ноши, не хотела её и не считала себя достойной или способной её нести, но отказываться было некуда и не перед кем.