Михаил Тамоев – Глубина молчания (страница 2)

Слухач развернулся и вышел из архива, не оглядываясь. Волна воздуха от его движения ударила Септе в лицо, принеся с собой запах — резкий, тревожный, почти панический.

Она осталась одна.

В тишине, которая была громче всего, что она когда-либо не слышала.

Септа опустилась на колени и снова прижала ладони к полу. Холод. Пустота. Молчание.

Где-то глубоко внизу, в темноте под городом, в лабиринтах мицелия и костей титана, Гриб-Прародитель перестал говорить.

И теперь кто-то должен был спуститься и спросить почему.

Этим кем-то станет она.

ГЛАВА 2. ЗАПАХ ГОЛОДА

Септа шла по коридору, и каждый её шаг отдавался в ступнях глухой, неправильной тишиной камня, который забыл, что значит быть живым.

Архив остался за спиной вместе с рассыпавшимися венами Прародителя и грифельной дощечкой Верховного Слухача, но ощущение чужого присутствия, внимательного и огромного, не проходило, а только усиливалось с каждым пройденным метром. Словно Гриб, замолчавший где-то глубоко внизу, теперь слушал её — не ушами, которых у него никогда не было, а всей своей необъятной грибницей, каждым тяжем мицелия, каждой спорой, висящей в спёртом воздухе Ризомы. Септа не могла бы объяснить, откуда взялось это чувство, но оно было таким же реальным, как холодный камень под босыми ногами и горьковато-сладкий запах, преследовавший её с того момента, как она покинула архив.

Коридор, соединявший архив с основными галереями Средостения, был узким и тёмным, освещённым только редкими споровиками, которые свисали с потолка в самодельных сетках из высушенных волокон мицелия. Обычно споровики пульсировали мягким зеленовато-голубым светом, подстраиваясь под ритм дыхания Гриба, и этот ритм был настолько привычным, что Септа переставала его замечать, как перестают замечать биение собственного сердца. Сегодня споровики горели ровно и тускло, без малейших признаков пульсации, и их свет был мёртвым, как у обычных гнилушек, которые сборщики из Низины продавали на рынке для тех, кто не мог позволить себе живые лампы.

Септа остановилась под одним из споровиков и подняла руку, почти касаясь пальцами его бледно-зелёной поверхности. Споровик был холодным, хотя должен был отдавать слабое тепло, как все живые организмы, связанные с грибницей. Она провела пальцем по его шляпке, и на коже остался сероватый налёт, похожий на тот, что покрывал рассыпавшиеся вены в архиве. Споровик умирал, медленно и неотвратимо, как умирало всё в Ризоме, что зависело от Субстрата.

«Иди вниз», — написал Верховный Слухач, и эти два слова теперь пульсировали в сознании Септы с той же настойчивостью, с какой раньше пульсировал пол под её ногами. Она не спросила, когда именно нужно идти, и не спросила, что именно её ждёт в Субстрате, потому что читать ответы по лицу Слухача было всё равно что читать «Летопись Спорений» в полной темноте — буквы есть, но смысл ускользает, стоит только отвести взгляд. Его глаза меняли цвет слишком быстро, его руки дрожали слишком сильно, его запах был слишком густым и тревожным, чтобы доверять любым словам, написанным грибным мелом на грифельной дощечке.

И всё же она собиралась идти, потому что выбора не было, и это отсутствие выбора странным образом успокаивало, как успокаивает неизбежность смены циклов или запах собственного дома после долгого дня в чужом месте.

Септа двинулась дальше по коридору, и вскоре узкий проход расширился, вливаясь в одну из главных галерей Средостения — широкую пещеру с высоким сводчатым потолком, теряющимся в темноте над головами прохожих. Здесь всегда было людно в это время цикла, когда торговцы раскладывали свой товар на каменных прилавках, а сборщики спор возвращались из Низины с корзинами, полными плодовых тел и культуральной жидкости. Шум толпы — точнее, вибрация от сотен шагов и голосов — обычно наполнял галерею плотным, почти осязаемым гулом, который Септа чувствовала кожей, как чувствуют приближение грозы по изменению давления воздуха.

Сегодня галерея была почти пуста, и эта пустота говорила громче любой толпы.

Септа остановилась у входа в галерею, прижавшись плечом к холодному камню стены, и медленно обвела взглядом пространство, пытаясь понять, что именно изменилось, кроме очевидного отсутствия людей. Прилавки стояли на своих местах — длинные каменные плиты, отполированные тысячами прикосновений, — но товаров на них было втрое меньше обычного, а то и вовсе не было. Корзины сборщиков, составленные у дальней стены, пустовали, и только в нескольких из них сиротливо темнели сморщенные плодовые тела, явно собранные не сегодня и уже начавшие подсыхать по краям. Споровики, развешанные над прилавками, горели тускло и неровно, некоторые и вовсе погасли, оставив после себя только тёмные, бесформенные комки в сетках.

Но самым страшным был запах, и Септа почувствовала его сразу, как только вышла из коридора.

Галерея Средостения всегда пахла сложно и многослойно — смесью влажной каменной пыли, грибного ладана из храма Утробы, готовящейся еды из жаровен торговцев, пота прохожих и лёгкого, едва уловимого аромата антибиотиков, которым была пропитана вся Ризома. Этот запах был для Септы таким же привычным, как запах архива, и она могла ориентироваться по нему не хуже, чем по вибрациям пола или по редким указателям, вырезанным на стенах.

Сегодня к привычному букету примешалось нечто новое, и это нечто заставило Септу замереть на месте, прижимая ладонь к животу, в котором внезапно проснулся давно забытый голод.

Запах страха имел кисловатый, металлический оттенок, похожий на вкус крови во рту после удара. Запах голода был другим — сладковатым и вязким, как перебродившая культуральная жидкость, но с горьким послевкусием, от которого першило в горле и хотелось пить. Септа узнала этот запах сразу, потому что чувствовала его каждый день в Молчальне, где жили такие же изгои, как она, перебивавшиеся остатками со стола слышащих и вечно недоедавшие. Но там этот запах был привычным фоном, частью повседневности, а здесь, в Средостении, где всегда царило относительное изобилие, он ударил в нос с такой силой, что на глазах выступили слёзы.

Голод пришёл в Ризому, и пришёл он не в Молчальню, где его ждали и к нему привыкли, а в самое сердце города, к тем, кто никогда раньше не знал, что значит просыпаться с пустым желудком и засыпать с мыслью о завтрашнем куске хлеба из споровой муки.

Септа заставила себя отлепиться от стены и пойти вперёд, вглубь галереи, туда, где у дальнего прилавка сгрудилась небольшая группа людей — единственное скопление живых существ во всём огромном пространстве. Она двигалась осторожно, стараясь не привлекать внимания, но это было несложно: на глухую уборщицу из архива редко кто обращал внимание, даже в лучшие времена, а сейчас, когда город стоял на пороге голода, до неё и вовсе никому не было дела.

Подойдя ближе, Септа узнала нескольких человек из толпы, и это узнавание не принесло ей ни радости, ни облегчения.

У прилавка стояла торговка по имени Тальма — грузная женщина с обветренным лицом и вечно поджатыми губами, державшая лавку со специями и сушёными спорами, которые она покупала у сборщиков из Низины и перепродавала втридорога жителям Купола. Септа знала Тальму по редким визитам в архив, когда той требовалось заверить какую-нибудь торговую грамоту у Костяного Скриптора, и каждый такой визит оставлял после себя густой запах раздражения и дорогих благовоний, которыми торговка пыталась перебить въевшийся аромат специй. Сейчас от Тальмы пахло совсем иначе — тревогой, смешанной с тем самым сладковато-горьким голодом, и её обычно румяное лицо казалось серым и осунувшимся в тусклом свете умирающих споровиков.

Рядом с Тальмой стоял молодой жрец в сером балахоне послушника, чьего имени Септа не знала, но лицо помнила по ежедневным службам в Утробе, на которые она иногда заглядывала, чтобы протереть полы после того, как слышащие расходились по своим делам. Послушник был бледен и нервно теребил край балахона, и от него исходил запах, который Септа научилась распознавать ещё в детстве — запах человека, который только что узнал плохую новость и ещё не решил, как с ней жить дальше.

Третьим в группе был высокий худой мужчина в потёртой кожаной безрукавке, с мозолистыми руками и впалыми щеками, выдававшими в нём сборщика спор из Низины. Септа видела его раньше на рынке, но никогда не разговаривала с ним и не знала его имени, хотя его запах — смесь сырой земли, грибницы и застарелого пота — был ей хорошо знаком. Сборщик держал в руках пустую корзину и смотрел на Тальму с выражением, которое Септа не могла расшифровать по одним только движениям губ и бровей, но которое, судя по напряжённой позе женщины, не сулило ничего хорошего.

Септа остановилась в нескольких шагах от группы, делая вид, что разглядывает пустой прилавок с остатками сушёных спор, а сама внимательно следила за движением губ говоривших, пытаясь уловить суть разговора. Читать по губам она научилась давно, ещё в детстве, когда поняла, что никто не будет писать для неё на грифельных дощечках каждую фразу, и со временем это умение стало для неё таким же естественным, как дыхание или ходьба. Конечно, она улавливала не всё — некоторые слова терялись, когда говорящий отворачивался или опускал голову, некоторые губы двигались слишком быстро или нечётко, — но общего смысла обычно хватало, чтобы понимать, о чём идёт речь.