Михаил Тамоев – 3078. Вельский (книга пятая. Приквел) (страница 1)
Михаил Тамоев
3078. Вельский (книга пятая. Приквел)
Глава 1
Крыльцо
Воздух пахнет яблоками и нагретой за день сосной.
Я научился замечать запахи снова только через пятнадцать лет после того, как всё сгорело. Сначала возвращаются краски — когда перестаёшь видеть мир только в оттенках серого и пепла. Потом — вкус. Долгое время я не чувствовал ничего, кроме металлического привкуса страха на языке. Потом — запахи. И только в самую последнюю очередь, когда думаешь, что уже ничего не осталось, возвращается желание жить. Оно приходит не как вспышка, не как озарение. Оно пробивается медленно, как трава сквозь асфальт. Сначала ты просто замечаешь, что утром открыл глаза. Потом — что тебе не всё равно, есть сегодня или нет. Потом — что ты смотришь на закат и не просчитываешь, сколько минут осталось до темноты, когда станет безопасно.
Этот закат был красивым. Я сидел в старом кресле, которое Света вытащила неизвестно из какого подвала — облезлое, с выбившейся пружиной в правом подлокотнике, но удобное. Кресло помнило чью-то жизнь до меня. Может быть, того, кто сидел в нём и тоже смотрел на закаты, не зная, что мир скоро кончится. Может быть, того, кто уже не сидит нигде.
Солнце садилось за линией леса. Красно-оранжевый шар разрезал горизонт, разливая по небу полосы багрового, фиолетового, золотого. Если бы кто-то сказал мне тридцать лет назад, что я буду сидеть и смотреть на закат просто так, без цели, без расчётов, я бы не поверил. Тогда я вообще не смотрел. Я вычислял, моделировал, прогнозировал. Мир для меня был набором переменных, уравнений, зависимостей. Я видел структуру, закономерности, системы. Я не видел красоты. Я считал её лишней переменной, которую можно вынести за скобки.
Теперь я знаю: красота — это единственное, что не выносится за скобки.
Она появилась на крыльце без спроса. Как и все дети после Катастрофы — без спроса. Просто пришла туда, где, по её мнению, должно быть интересно. Стукнула дверью громче, чем нужно, но я уже не вздрагиваю от резких звуков. Тоже привычка, которая уходит годами. Первые пять лет после того дня я падал на пол от любого хлопка.
— Деда Алексей, а ты спишь?
Я не сплю. Я теперь вообще сплю мало. Организм, привыкший к режиму выживания, так и не перестроился до конца. Три-четыре часа — и хватит. Иногда меньше. Иногда я просто лежу с открытыми глазами и слушаю, как дышит Света рядом. Её дыхание ровное, глубокое. Она спит спокойно. У неё нет кошмаров. Или есть, но она не просыпается. Я её об этом не спрашиваю. Каждому нужно что-то, что принадлежит только ему. Даже кошмары.
— Не сплю.
— А почему сидишь в темноте? Фонарь включить?
— Солнце ещё не село. Это не темнота. Это сумерки.
Она присела на перила, свесив ноги. Дерево жалобно скрипнуло под её весом — перила были старыми, как и всё в этом доме, но держали. Я проверил их на прошлой неделе. Лишний раз. Теперь я всё проверяю лишний раз. Ещё одна привычка, от которой не избавиться.
Ей уже семнадцать. Время летит незаметно, когда не следишь за календарём. Календарь, который больше никто не ведёт, потерял смысл где-то в 3079-м, когда я понял, что считать нечего. Нечего отсчитывать. Нет будущего, которое можно измерить. Есть только сегодня. И завтра, если повезёт.
Она — Костина дочка. Мой… даже не знаю, как это называется. Не кровь, но что-то более прочное. Связь, которую я не заслужил, но которую перестал отталкивать года три назад.
— А расскажи что-нибудь, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Ты же старый. Ты много чего видел.
— Видел, — согласился я. — Много. Только тебе это знать не нужно.
— Почему?
— Потому что ты должна спать, а не слушать страшные истории.
— А я не боюсь! — Она даже подбородок вздёрнула. — Я же с тобой. Ты никого не пустишь.
Я промолчал. Это правда. Не пущу. Это, наверное, единственное, что я сейчас умею хорошо. Не пускать. Стоять на границе. Впускать только тех, кто пройдёт проверку.
— Деда Алексей, а ты кем был раньше?
— Учёным.
— А что делал?
— Я сделал одну вещь. Очень большую. Такую большую, что она сломала всё.
— Какую?
— Ты знаешь, что такое вирус?
— Ну, это когда болеешь. Температура, и нельзя гулять.
— Приблизительно. Только мой вирус был не такой. Он не заставлял температуру расти. Он заставлял людей… становиться лучше.
— А разве это плохо?
— Нет, — сказал я. — Это не плохо. Хотеть, чтобы люди стали лучше, — не плохо. Плохо — не спросить их, хотят ли они этого сами.
— А ты спросил?
— Нет, — сказал я. — Не спросил.
— Почему?
— Потому что был умным. Очень умным. И думал, что умный человек знает лучше, что нужно всем остальным.
— А потом что?
— А потом оказалось, что нет. Не лучше.
— И что ты сделал?
— Я ушёл, — сказал я. — Долго прятался. Потому что не мог смотреть на то, что сделал. А потом встретил твоего папу. И он сказал мне, что прятаться — это для трусов.
— Мой папа так говорил? — Она засмеялась. — А мама говорит, что папа сам всех боялся, когда маленький был, особенно мышей.
— Мышей — да. А людей — нет. Твой папа никогда не боялся людей. Это редкое качество.
Она спрыгнула с перил и подошла ко мне. Положила руки на подлокотник кресла.
— Деда Алексей, а ты можешь мне всё рассказать? Про то, как ты был умным и всё сломал? А потом как папу встретил?
— Зачем тебе это?
— Чтобы знать, откуда ты взялся.
Я молчал долго. Минуту. Две. Пять. Птица в лесу крикнула ещё раз. Где-то в доме хлопнула дверь — Света вышла на крыльцо, но, увидев нас, остановилась в дверях.
— Расскажу, — сказал я. — Но не сегодня. Сегодня уже поздно. Иди спать.
— А когда?
— Завтра. Или послезавтра. История длинная.
— А ты не умрёшь, пока будешь рассказывать?
— Не умру, — сказал я. — Обещаю.
Она кивнула, удовлетворённая, и побежала к дому. На пороге обернулась:
— Деда Алексей, а ты злой?
— Нет, — сказал я. — Не злой. Усталый.
— Ну ладно. Спокойной ночи!
Дверь закрылась. Я остался один. Нет, не один. Со звёздами, яблонями, соснами и памятью, которая ждала своего часа тридцать лет.
Завтра я начну рассказывать этой девочке историю, которую не решался рассказать никому. История будет длинной. И страшной. И, может быть, к её концу я наконец пойму, имеет ли право человек, совершивший то, что совершил я, сидеть на этом крыльце, дышать воздухом, пахнущим яблоками, и чувствовать тепло маленьких ладоней на своей руке.
Но одно я знал точно. Начать нужно было с самого начала. С того дня, когда я ещё верил, что умный человек знает лучше. Это был 3050 год. Мне было двадцать три года, и я собирался спасти мир.
Глава 2
Институт