Михаил Тамоев – 3078. Вельский (книга пятая. Приквел) (страница 3)
— Интересно, — сказал я.
Она кивнула и ушла. Я остался стоять у доски, глядя на её схемы. Они были точными. Беспощадными. Она не просто указала на ошибку — она показала, почему я её совершил. Потому что хотел упростить. Потому что верил, что простота — это ключ к успеху. Я ошибался. В науке простота — это ловушка. Сложность — это правда. Я узнал это слишком поздно.
Мы начали работать вместе через месяц. Марго добилась перевода в мою лабораторию. Вернее, не в мою — мы создали новую, общую. Её опыт с приматами, мои математические модели. Её осторожность, моя самоуверенность. Мы дополняли друг друга так, как дополняют детали в механизме, который собирают для чего-то важного. Я не сразу понял, что она для меня значит. Я вообще плохо понимал людей. Они были для меня переменными — важными, но переменными. Их чувства, страхи, надежды — всё это искажало чистоту эксперимента. Я избегал близости. Я считал, что она мешает мыслить ясно.
Марго была исключением. Не потому, что я влюбился — нет, до этого было далеко. А потому, что она мыслила так же, как я. Чисто. Структурно. Без лишних эмоций. Мы могли спорить часами, но в этих спорах не было личного. Только поиск истины.
— Ты слишком торопишься, — сказала она однажды, когда я показывал ей первые наброски вирусной конструкции. — Мы ещё не проверили долгосрочные эффекты.
— А что проверять? — спросил я. — Модель показывает стабильность.
— Модель — это модель. А жизнь — это жизнь. Ты не можешь предсказать всё.
— Могу, — сказал я. — Я учёл все переменные.
Она посмотрела на меня. Долго. Я выдержал её взгляд, но внутри что-то дрогнуло. Впервые.
— Все, — повторила она тихо. — Даже те, о которых ты не знаешь?
Я не ответил. Потому что она была права. Я не мог знать всех переменных. Никто не мог. Но я тогда думал, что моя модель достаточно совершенна, чтобы предсказать главное. Я верил в неё, как верят в бога. Слепо. Безоговорочно. И это было моей главной ошибкой не как учёного — как человека.
В 3055 году мы получили первые результаты на клеточных культурах. Я помню тот день. Лаборатория, залитая искусственным светом. Тишина, нарушаемая только гулом центрифуги. Марго сидела за микроскопом, я — у монитора, перепроверяя данные. Когда цифры сошлись, мы посмотрели друг на друга.
— Работает, — сказала она. В её голосе не было радости. Было удивление. И, кажется, страх.
— Работает, — повторил я. В моём голосе была только уверенность.
Мы модифицировали нейроны так, чтобы они подавляли импульсы агрессии. На клеточном уровне это выглядело как простая химическая реакция: вирус проникал в клетку, встраивался в геном, запускал синтез белков, которые блокировали определённые рецепторы. Всё. Никакой магии. Никакого чуда. Простая, понятная, контролируемая реакция.
— Теперь нужно проверить на тканях, — сказала Марго. — Потом на органах. Потом на животных. Это годы, Алексей.
— Я знаю, — сказал я. — Но мы на правильном пути.
Она кивнула. Я видел, как её пальцы дрожат, когда она откладывает пробирку. Не от волнения. От чего-то другого. От того, что она увидела то же, что и я: этот вирус — не просто лекарство. Это оружие. Самое страшное оружие, которое когда-либо создавал человек. Потому что оно не убивает. Оно переделывает. Оно превращает людей в тех, кем они не просили становиться. Я видел это. Я знал это. Но я не остановился. Потому что верил: правота моя так велика, что оправдывает любые средства.
Из настоящего:
— Марго была твоим другом? — спрашивает Аля.
— Больше, — говорю я. — Она была моей совестью.
— А что такое совесть?
Я думаю над ответом дольше, чем нужно. Как объяснить семнадцатилетней девушке то, что взрослые понимают не всегда?
— Это голос, который говорит тебе, правильно ты поступаешь или нет, — говорю я наконец. — У большинства людей он внутри. А у меня он был снаружи. И звали его Марго.
— А когда она ушла, голос пропал?
— Нет, — говорю я. — Он остался. Просто стал тише. И я научился его не слушать.
— Это плохо?
— Это самое плохое, что может случиться с человеком.
Аля смотрит на меня долго, серьёзно. Потом говорит:
— Ты поэтому ушёл в Улей-4? Потому что не мог смотреть на то, что сделал?
— Да, — говорю я. — Я думал, если спрятаться, боль станет меньше. Но она не стала. Она просто замерла. И ждала.
— Чего ждала?
— Пока я выйду и посмотрю ей в лицо.
Глава 4
Первые успехи
После той первой встречи в лаборатории Марго стала моей тенью.
Я не сразу это заметил. Я вообще плохо замечал людей, когда работал — они превращались в движущиеся объекты, мешающие сосредоточиться на формулах. Но Марго была другой. Она не мешала. Она появлялась рядом в тот самый момент, когда я заканчивал один этап работы и начинал следующий, подавала нужный инструмент, открывала нужный файл, задавала нужный вопрос. Как будто читала мои мысли. Или просто знала меня лучше, чем я сам.
— Ты слишком торопишься, — сказала она однажды, когда я заканчивал расчёты для очередного эксперимента. Мы сидели в лаборатории, было около одиннадцати вечера, за окном моросил осенний дождь. — Твоя модель не учитывает долгосрочные эффекты.
— Учитывает, — ответил я, не отрываясь от монитора.
— Нет. Ты экстраполируешь данные с трёх месяцев на десять лет. Это не наука. Это гадание.
Я поднял голову и посмотрел на неё. Она сидела напротив, поджав ноги под себя, и пила кофе из старой кружки с отколотой ручкой. Её лицо было спокойным, но в глазах я видел то же, что и в своих — нетерпение. Мы оба торопились. Просто она это признавала, а я нет.
— А что ты предлагаешь? — спросил я.
— Удлинить эксперимент. Набрать больше данных. Проверить на разных популяциях.
— Это займёт годы.
— Это займёт столько времени, сколько нужно, — сказала она. — Мы не имеем права ошибиться.
Я хотел возразить, но она посмотрела на меня так, что слова застряли в горле. В её взгляде была не просто уверенность — была ответственность. Та самая, о которой я забыл, когда увлёкся грандиозностью идеи.
— Хорошо, — сказал я. — Удлиним.
Она кивнула и улыбнулась. Впервые за всё время нашего знакомства. Улыбка у неё была редкой — быстрой, как вспышка, и такой же яркой. Я запомнил её на долгие годы.
В 3054 году мы начали эксперименты на приматах. Двадцать макак-резусов, разделённых на контрольную и тестовую группы. Десяти из них ввели вирус, десятеро остались чистыми. Мы наблюдали за ними каждый день, фиксировали поведение, брали анализы крови, проверяли когнитивные функции. Результаты превзошли ожидания. Уже через месяц тестовые обезьяны демонстрировали значительное снижение агрессии. Они не дрались за еду, не нападали на сородичей, не пытались доминировать. Они стали спокойными, почти апатичными.
— Это не нормально, — сказала Марго, когда мы анализировали данные очередного наблюдения. — Они не просто перестали быть агрессивными. Они перестали быть активными.
— Это побочный эффект, — сказал я. — Мы скорректируем дозировку.
— А если не скорректируем?
— Скорректируем. У нас есть время.
Марго покачала головой, но спорить не стала. Она знала, что я прав — время у нас было. Мы могли экспериментировать годами, доводя формулу до совершенства. Мы не знали тогда, что время — это роскошь, которой мы не обладаем.
В июне того же года в институте появился Крылов. Я видел его раньше только на фотографиях — седой, с тяжёлыми веками и руками, которые дрожали мелкой старческой дрожью. Вживую он оказался выше, чем я представлял, и голос у него был не старческий, а звонкий, почти молодой.
— Вельский, — сказал он, заходя в лабораторию без стука. — Я наслышан о ваших успехах.
— Каких именно? — спросил я осторожно.
— Не скромничайте. Ваши работы по нейрокоррекции обсуждают на всех кафедрах. Это прорыв.
— Это только теория.
— Теория, которую можно проверить на практике, — он посмотрел на клетки с обезьянами, потом на меня, потом на Марго. — Вы вдвоём работаете?
— Втроём, — сказала Марго. — С вирусом.
— Вирус, — повторил Крылов. — Интересно. Очень интересно. — Он подошёл к клеткам, наклонился, разглядывая обезьян. Те сидели в углу, не обращая на него внимания. — Они не боятся, — заметил он. — Не пытаются защищаться. Не чувствуют угрозы.