Михаил Тамоев – 3078. Вельский (книга пятая. Приквел) (страница 4)
— Это эффект вируса, — сказал я.
— Или его побочное действие. — Он выпрямился и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Знаете, Вельский, я наблюдаю за вами уже несколько лет. Вы талантливы. Более талантливы, чем сами понимаете. Но талант без цели — это просто набор навыков. Вам нужна цель.
— Моя цель — закончить исследование.
— Ваша цель — изменить мир, — поправил он меня. — И я могу вам в этом помочь.
Он достал из кармана визитку — белую, с одним только номером телефона. — Позвоните, когда будете готовы говорить серьёзно.
Он ушёл. Марго подошла ко мне, взяла визитку, повертела в руках.
— Это он, — сказала она.
— Кто?
— Тот, о ком я тебе говорила. Тот, кто собирает таких, как мы.
— Каких — таких?
— Которые готовы зайти дальше, чем позволяет официальная наука.
Я посмотрел на визитку. Белый картон, чёрные цифры. Ни имени, ни названия организации, ни адреса.
— Ты позвонишь? — спросила Марго.
— Не знаю, — сказал я. — А ты?
— Я уже звонила. Два года назад.
Она положила визитку на стол и отошла к клеткам. Я смотрел на неё и чувствовал, как мир вокруг меняется. Не вирус — что-то другое. Более страшное. Понимание того, что мы уже не просто учёные. Мы — участники игры, правил которой не знаем.
Из настоящего:
— Крылов был плохим? — спрашивает Аля.
— Он был идеалистом, — говорю я. — Это хуже.
— Почему?
— Потому что идеалист верит, что цель оправдывает средства. И не замечает, как средства становятся страшнее цели.
— А ты был идеалистом?
— Я был дураком, который думал, что умнее всех. Это ещё хуже.
Глава 5
Теория
После разговора с Крыловым я не спал три ночи.
Не потому, что боялся — страх пришёл позже. Я не спал, потому что в голове крутились его слова: «Ваш вирус — это не лекарство. Это новая операционная система для человечества». Раньше я думал о вирусе как об инструменте — остром, опасном, но всё же инструменте. Крылов предлагал посмотреть шире. Он предлагал увидеть в нём фундамент нового мира.
Я сидел в лаборатории ночами, перебирая формулы, и постепенно понимал, что он прав. Вирус, который мы создавали, действительно мог стать больше, чем просто средством подавления агрессии. Он мог изменить саму природу человека — не только убрать жестокость, но и добавить эмпатию, усилить когнитивные способности, создать новую этическую матрицу. Теоретически.
— Ты помешался на этой идее, — сказала Марго, когда я в очередной раз попытался втянуть её в обсуждение. Было около двух ночи, мы остались в лаборатории одни, и я ходил по комнате, жестикулируя, как уличный проповедник.
— Нет, я просто думаю масштабно.
— Ты думаешь как Крылов. Это не масштаб, это безумие.
— Почему безумие? — Я остановился и посмотрел на неё. Она сидела за столом, поджав ноги, и пила уже остывший кофе. — Мы имеем технологию, которая может изменить мир к лучшему. Разве не глупо использовать её только наполовину?
— А ты уверен, что знаешь, что такое «лучше»?
— Уверен, — сказал я. — Мир без войн, без преступности, без жестокости. Разве это не лучше?
Марго поставила кружку на стол и посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— А без свободы? — спросила она. — Без права выбора? Без возможности быть разным?
— Свобода выбора — это иллюзия, — сказал я. — Люди выбирают одно и то же — страдать, ненавидеть, убивать. Мы даём им шанс выбрать другое.
— Мы заставляем их выбрать другое, — поправила она. — Это называется насилием, Вельский. Каким бы благим ни было намерение.
Я хотел возразить, но не нашёл слов. Не потому, что она была неправа — а потому, что я боялся признать её правоту.
В 3056 году мы закончили первый этап испытаний на приматах и получили разрешение на тестирование вируса на тканях человеческого мозга. Донорский материал предоставила городская больница — образцы от умерших пациентов, которые подписали согласие на использование в научных целях ещё при жизни. Я помню тот день, когда мы впервые ввели вирус в человеческий нейрон. Марго стояла у микроскопа, я — у монитора, где отображались данные. Тишина была такой плотной, что я слышал биение собственного сердца.
— Есть контакт, — сказала Марго. — Вирус встроился.
— Параметры?
— В пределах нормы. Нейрон не повреждён. Передача сигнала не нарушена.
— Агрессия?
— Снижена на шестьдесят процентов.
Я выдохнул. Мы сделали это. Вирус работал на человеческом материале так же, как на обезьяньем. Теория подтверждалась практикой.
— Это только начало, — сказал я. — Нужно проверить на других образцах. На разных типах нейронов. На долгосрочных культурах.
— Я знаю, — сказала Марго. Она не улыбалась. В её глазах я видел не радость, а тревогу. — Мы должны быть осторожны.
— Будем.
Я соврал. Я не собирался быть осторожным. Я собирался идти вперёд, потому что чувствовал — время не ждёт. Где-то там, за океаном, другие учёные работали над аналогичными проектами. Китайская группа Цзиня, европейский консорциум под руководством Томпсона, американская лаборатория в Стэнфорде. Мы были не единственными, кто приближался к разгадке. И я хотел быть первым. Гордыня. Самая страшная из человеческих слабостей. Я знал это, но не мог остановиться.
В 3057 году Крылов пригласил меня на вторую встречу. На этот раз не в институт, а в загородный дом — старую усадьбу под Москвой, с высокими потолками, камином и портретами предков на стенах. Кроме меня, в гостиной сидели ещё трое: Дьяконов — лысеющий, в очках с толстыми линзами, он что-то писал в блокноте, не поднимая головы; Томпсон — американец в идеально выглаженном костюме, с вежливой улыбкой, которая не касалась глаз; и Горелов — полковник в штатском, с квадратной челюстью и взглядом, который обещал неприятности.
— Вельский, — сказал Крылов, когда я вошёл. — Садитесь. Мы обсуждаем вашу работу.
— Мою работу?
— Да. Вернее, её применение.
Я сел на свободный стул. Марго не было — её не пригласили. Я почувствовал неладное, но не подал вида.
— Ваш вирус, — сказал Томпсон, — это то, чего мир ждал столетиями. Лекарство от жестокости.
— Пока только теория, — сказал я.
— Теория, подтверждённая экспериментами, — поправил Горелов. — Мы видели ваши отчёты. Результаты впечатляют.
— Результаты — на животных и тканях. До клинических испытаний ещё далеко.
— А если не будет клинических испытаний? — спросил Крылов.
Я посмотрел на него. Он не шутил. Его глаза были холодными и спокойными.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Я имею в виду, что мир не может ждать. Каждый день тысячи людей умирают от насилия. Каждый день миллионы страдают. Мы можем остановить это. Сейчас. Не через пять лет, не через десять — сейчас.