Михаил Талалай – Сказания о Сицилии. Подвижники, паломники, путешественники (страница 19)
Римский корреспондент Михаил Первухин передавал в своих репортажах настроения итальянцев: «Другие, конечно, [тоже] помогали. Но русские не только помогали, они отдавали беглецам всё, до собственной запасной рубашки включительно. В Палермо и в Неаполе женщины и дети из погибших городов и сейчас щеголяют в матросских фуфайках, в матросских куртках, в офицерских тужурках. Немецких или английских вещей на беглецах нет. Русские есть. "Мы знали русских. Мы знали, что они хорошие люди, – говорил мне сегодня один из неаполитанцев, каким – то чудом вырвавшийся из ада – из самой Мессины – привезенный на русском судне в Неаполь, накормленный русскими, одетый в разнокалиберный костюм с русских плеч, – мы знали, что русские хорошие люди. Но теперь мы знаем, что они – братья, что они лучшие в мире люди, что они отнеслись к нашему несчастью, как к их собственному. Я никогда не забуду, что меня спасли только русские"»[89].
Одними из первых на призывы о помощи пострадавшим откликнулись русские обитатели Капри[90]: «На крошечном острове Капри, где приютилась миниатюрная колония русских, в огромном большинстве почти сплошь людей неимущих, перебивающихся с хлеба на воду, иногда голодающих, я слышал от итальянцев, собиравших пожертвования в пользу пострадавших от землетрясения, такой отзыв: „Спасибо, все иностранцы отнеслись хорошо. Никто почти не отказывал. Но другие давали лишнее, от избытка. А у русских – мы видели это – у русских нам отдавали необходимое самим себе, быть может, последнее. Да, последнее. И этого мы не ожидали“»[91].
Большой очерк написал писатель – италофил Василий Иванович Данченко[92]: «…каждый удар по Италии отзывается мучительно как в Москве, так и в Берлине, Париже, Лондоне, Нью – Йорке. Эта красавица [Италия] принадлежит не кому – нибудь одному, – она хоругвь всего человечества. Не потому ли и сейчас от катаклизма, в несколько минут стершего с лица земли Мессину и разрушившего чудесные северо – восточные берега Сицилии и юго – западное поморье Калабрии, вздрогнул весь мир. Точно эта громадная волна взбудораженного моря поднялась и покатилась к нам и смыла прочь наши собственные очаги и святыни. <…> слепой и глупый рок не переставал заставлять Мессину дорого платиться за свою подкупающую прелесть. <…> природа стирала Мессину не раз, точно ей было досадно, что в сказочном уголке этом вырос такой людный город, смевший улыбаться и радоваться под вечно поднятыми над ним мечами Этны и Стромболи.
Когда я оглядываюсь назад, – как живы в моей памяти эти месяцы, которые несколько лет назад я провел в Катании, Ачи – Реале, Таормине и Мессине! Синие воздушные берега над прозрачными ласковыми водами Ионического моря. Безоблачное небо и стройные аметистовые горы со снежною вершиною Этны – колыбель вечных мифов, которым будет поклоняться человечество во всю бесконечную оставшуюся ему жизнь. Ведь на этой священной земле побратались и одна другой приобщились две красоты: красота старой Греции и еще рождавшейся тогда – молодой и мощной Италии. <…>
Благоуханные рощи, стены алоэ, выбрасывающих, как ракеты, свои тонкие стволы, чудовищные кактусы и стройные пальмы с несравненными венцами, – всю прелесть которых на чистых небесах не передаст никакая кисть, потому что ей будет недоступна глубина и прозрачность далей, блеск этого воздуха и скромная нежность красок. Особенно хорош был этот берег, когда сирокко, бывало, отбудет свою повинность, и всё кругом так и загорится и засияет обновленною радостною жизнью. Слаще пахнут апельсинные цветы, даже со старых колоколен в тихий вечерний час благоговейнее говорят склонившейся земле медлительные бронзовые языки. От волшебного марева Таормины, с которой взгляд обнимает осуществленную сказку, где прошлое со своими руинами так нежно сплетается с пышным настоящим, – быстро уносишься к Джиардини и Джиарре с их розовыми склонами гор, поросших невиданными сплошными цветами. Призраком, – вот – вот повеет ветром, и от этой фата – морганы не остается ничего, – надвигается на вас старая колония Великой Греции – Мессина с ее Харибдою и взобравшеюся на прозрачные утесы чуть намеченной белою Сциллой»[93].
В 1909 г. в Мессину прибыл журналист и литератор П.П. Семенюта, рассказавший об увиденном в большом репортаже «В стране смерти и разрушения» (СПб., 1909). Тогда же в Петербурге вышла другая книга, написанная (вместе с В. Мейером) жившим в то время на Капри Максимом Горьким – «Землетрясение в Калабрии и Сицилии», доходы от продажи которой пошли в помощь пострадавшим. Однако сам писатель в Мессине не был – в отличие от возникшего на Сицилии предания.
3 марта 1911 г. в порт Мессины вошел крейсер «Аврора» для получения Золотой медали российскому флоту от муниципалитета, в память о героической акции в декабре 1908 г.[94]
Cреди спасателей сицилийцев находился молодой офицер Иван Георгиевич Стеблин – Каменский (1887–1930), выпускник Морского корпуса, назначенный на крейсер «Богатырь». Участник Первой мировой войны, в 1919–1921 гг. он был помощником директора маяков Балтийского флота, одновременно начав свое церковное служение: с 1920 г. как диакон, с 1923 г. как иерей. В 1920 – е гг. его не раз арестовывали, сослали на Соловки, а в 1930 г. казнили (в окрестностях Воронежа). Юбилейный Архиерейский Собор 2000 г. причислил протоиерея Иоанна к лику Новомучеников и Исповедников Российских. В греческой церкви св. Николая Чудотворца в Мессине существует икона св. Иоанна (Стеблин – Каменского) как одного из Небесных покровителей местной православной общины.
«Серебряный век» продолжается
Будущий нобелевский лауреат Иван Алексеевич Бунин (1870–1953) прибыл 20 марта (ст. ст.) в 1909 г. в Палермо из Неаполя – в тот самый день, когда на Сицилию прибыл и Гёте, в 1767 г.: «Мы [с женой, В.Н. Муромцевой – Буниной] там [на Капри] провели дней восемь, почти не разлучаясь с милым домом Горького, но захотелось побольше солнца, зноя – и вот очутились мы в Сицилии. Зноя не оказалось и в Палермо – вчера, напр., было совсем лето, а нынче теплый весенний дождь – но городом я все – таки доволен вполне. Весь он крыт старой черепицей, капелла Палатина выше похвал, а про горы и море и говорить нечего. Знаменательно, наконец, и то, что прибыл я сюда в тот же день, что и Гёте в позапрошлом столетии»[95].
Литератора сопровождает жена Вера Николаевна Муромцева (1881–1961), писавшая: «Несколько дней мы осматривали столицу Сицилии, смотрящую на север, в бухте которой никогда не отражаются ни солнце, ни месяц. <…> Из Палермо мы отправились в Сиракузы. <…> Оттуда поехали в Мессину, где испытали настоящий ужас от того, что сделало землетрясение. Особенно поразила меня уцелевшая стена с портретами, – какой – то домашний уют среди щебня»[96].
В Мессине 15 апреля 1909 г. Бунин сочинил стихотворение «После мессинского землетрясения». Второй раз Бунины оказались на Сицилии около 20 апреля 1910 г., когда они возвращались из Туниса на небольшом итальянском пароходе после путешествия по Африке[97].
Другое впечатление Бунина – от монастыря, «забытого» в сицилийских горах – стало основой его сонета – притчи «Кадильница». Стихотворение написано в разгар Первой мировой войны и заключало сильно звучавшие тогда акценты: «В горах Сицилии, / в монастыре забытом, / По храму темному, по выщербленным плитам, / В разрушенный алтарь пастух меня привел, / И увидал я там: стоит нагой престол, / А перед ним, в пыли, могильно – золотая, / Давно потухшая, давным – давно пустая, / Лежит кадильница – вся черная внутри / От угля и смолы, пылавших в ней когда – то… // Ты, сердце, полное огня и аромата, / Не забывай о ней. До черноты сгори».
В 1909 году остров посетил и затем блестяще описал литератор и искусствовед Павел Павлович Муратов (1881–1951). Его сицилийские главы, опубликованные в составе монографии «Образы Италии» (1911), вошли в золотой фонд российской итальянистики.
Вдовствующая императрица Мария Феодоровна (1847–1928), урождённая датская принцесса Фредерика – Дагмара, супруга Александра III, приплыла в 6 часов вечера 19 апреля 1909 г. в порт Эмпедокле, близ Агридженто, на борту британской королевской яхты «Victoria and Albert», вместе с ее владельцами – королем Эдуардом VII и его супругой Александрой, которая приходилась родной сестрой русской царице. На следующее утро венценосные особы посетили Долину храмов, отобедав у храма Согласия, затем город Агридженто и порт Эмпедокле. Рано утром 20 апреля, яхта отбыла от Сицилии на Мальту.
Вернувшись в Италию 25 апреля, высокая делегация причалила в порт Катании, где в 16.15 ее приветствовал маркиз Сан Джулиано, итальянский посол в Лондоне. На следующий день, в 11 утра, гости отправились на специальном поезде на склоны Этны, доехав до станции Джарре, где их встретили представители местной администрации. По возвращении в Катанию, посетив дворец Сан Джулиано, они вернулись на яхту. В 20.30 на ее борту начался банкет, на котором присутствовал маркиз Сан Джулиано и маркизы Капицци. Отплыв из порта Катании 27 числа в 8 утра, яхта отправилась – по желанию Марии Феодоровны – в Палермо, где ее встретили крейсер «Baccante» и два британских торпедоносца. В 18.35 яхта пришвартовалась у северного мола. Визит носил приватный характер, поэтому городские власти не приветствовали гостей официальным образом. На следующее утро, гости, воспользовавшись 5 – ю автомобилями, предоставленными семьями Уайтекер и Флорио[98], в 11 утра отправились в городской собор Палермо, где посетили гробницу императора Фридриха II, а также в Палатинскую церковь Королевского дворца, в собор Монреале и катакомбы капуцинов. Обед, устроенный с 13.15 до 14.30 на Вилле Иджеа[99], завершился экскурсией на Виллу Фаворита и в Монделло. В 22.45 британская королевская чета и их российская родственница отплыли в Неаполь, где их ждала встреча с королем Виктором – Эммануилом III.