Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 18)

Вы труждайтеся, подвизайтеся, Красыславы для церкви незримые Зодчеством, красным художеством, В терпении верном, во уповании. А времен Божьих не пытайте, Ни сроков оных не искушайте, Не искушайте – не выведывайте. Как сама я той годиной пресветлою, Как сама я, Мати, во храм сойду: Просветится гора поднебесная, И явится на ней церковь созданная, Вам в обрадование и во оправдание, И Руси великой во освящение И всему миру Божьему во осияние». Тут ей Божьи угодники поклонилися: «Слава Тебе, Матерь Пречистая! Уж утешно ты трудничков утешила, Что надежно смиренных обнадежила: Им по слову Твоему святому да сбудется». А поется стих во славу Божию, Добрым людям в послушание, В умиление и во упование[98].

Предчувствие возмездия

(Блок, Гумилев, Волошин)

Рожденные в года глухие Пути не помнят своего. Мы дети страшных лет России Забыть не в силах ничего. Испепеляющие годы! Безумье ль в вас, надежды ль весть? От дней войны, от дней свободы — Кровавый отсвет в лицах есть. Есть немота – то гул набата Заставил заградить уста. В сердцах, встревоженных когда-то, Есть роковая пустота. И пусть над нашим смертным ложем Взовьется с криком воронье, — Те, кто достойней, Боже, Боже, Да узрят царствие Твое![99]

Так на рубеже двух столетий, в годы, предшествовавшие роковым для России катастрофам, писал крупнейший поэт того времени Александр Александрович Блок[100].

Вся поэзия Блока, всё его поэтическое наследие проникнуто мотивами предчувствия неизбежной катастрофы, страшного возмездия за сотворенный грех. В чем именно состояла эта греховность обреченного на искупительные страдания народа, Блок не в силах рассказать словами. Быть может он и сам умом, рационалистически, не мог этого постигнуть, но лишь интуитивно чувствовал всеми фибрами своей тонкой, многогранной души. Разъяснить этот грех предстояло другому поэту, его современнику – Максимилиану Волошину, о чем мы скажем ниже. Блок лишь чувствовал и, как свидетельствуют его современники, не только чувствовал, но в течение последних месяцев своей земной жизни физически слышал грозные подземные гулы уже сотрясавшие мир и прежде всего горячо любимую им родину – Россию.

Как в натуре, так и в поэзии Александра Блока – множество противоречий. Историки литературы и критики до сих пор ведут споры о них. Вряд ли когда-нибудь наступит конец этим спорам, ведь дар поэта чрезвычайно близок к дару пророка, что гениально высказал еще А.С. Пушкин, а к большинству пророчеств можно с известной натяжкой давать совершенно различные трактовки. Так объясняют теперь и поэтические пророчества Блока. Некоторые историки литературы называют его даже атеистом или во всяком случае поэтом очень далеким от христианских идеалов, туманным эстетом-символиком, язычником по своему духу.

Верно ли это? Если мы внимательно проследим всё развитие творческой направленности Блока, то ясно увидим в нем среди метаний и блужданий безотрывную связь его духа с христианством. Одухотворявшая его любовь к родине тесно слита с духом родного народа, его глубокою верою в милость Господню, в силу молитвы и спасение через нее.

Я не первый воин, не последний… Будет долго родина больна… Помяни за раннею обедней Мила друга верная жена…[101]

молится накануне Куликовской битвы русский ратник-христолюбец. И не так ли молится и сам Блок, находя прибежище от обуревающих его душу смятений лишь в молитве к Заступнице царства Российского, Богородице, Домом которой называлось это царство.

Ты ушла в поля без возврата, Да святится имя Твое. Снова красные копья заката Протянули ко мне острие. Лишь к Твоей золотой свирели В черный день устами прильну… Если все мольбы отзвенели, Утомленный в поле усну. О, исторгни ржавую душу, Со святыми ее упокой, Ты, держащая море и сушу Неподвижною, тонкой рукой[102].

Блок не может отказаться от символической эстетики, ярчайшим выразителем которой он стал в русской поэзии. Но под туманным налетом эстетической формы в его стихах явно слышны те же молитвенные мотивы арфы Давида, которой проникнуты все лучшие произведения крупнейших русских поэтов. Они звучат даже в его предсмертной поэме «Двенадцать», которую некоторые искусствоведы и литературоведы называют кощунственной. Смысл этой поэмы до сих пор еще загадочен и разъяснение многих ее строк придет лишь в дальнейшем, когда станут ясны исторические судьбы нашей родины, смысл постигших ее страданий, когда сотворенный грех будет окончательно искуплен и прощен Господом.

Черный вечер. Белый снег. Ветер, ветер! На ногах не стоит человек.