Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 19)

Ветер, ветер — На всем божьем свете!

Такими словами начинает Александр Блок свою замечательную, пророческую, как мы смеем утверждать, поэму «Двенадцать».

Черная, непроглядная тьма окутала всю страну. В этой тьме неизвестно куда, неизвестно зачем бредут двенадцать человек… Это они?

В зубах цигарка, примят картуз, На спину надо бубновый туз…

Они, залитые кровью злодеи, убийцы, разрушители всех священных основ русского духа, поправшие всё святое, отрекшиеся от Христа и своей родины.

Товарищ, винтовку держи, не трусь. Пальнем-ка пулей в Святую Русь.

Таков их лозунг: попрание, разрушение, уничтожение! Кажется, нет спасения тем, кто «пути не знает своего», этим «детям темных лет России», и всё же, подчиняясь каким-то неземным велениям, поэт, непонятно для самого себя, как он говорил своим друзьям, вводит в конце этого своего, вероятно, самого значительного произведения светлый образ Христа, несущийся среди тьмы и вьюги впереди банды убийц и палачей.

Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, И от пули невредим, И за вьюгой невидим, В белом венчике из роз Впереди Исус Христос.

Что это? Кощунство? Как смеет поэт поставить впереди грешников и убийц светлый образ Спасителя мира? Но ведь такие же убийцы и разбойники висели распятыми на крестах на Голгофе, где один из них, просветленный искупительным страданием, взмолился Спасителю: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствие Твое». «Ныне будешь со мною в раю», ответил тогда этому просветленному Искупитель.

Не эту ли великую тайну, тайну искупления страданием отразил Блок в поэме «Двенадцать», отразил туманно-пророчески, но вместе с тем вдохновенно?

Разъяснение сотворенного всею нацией греха мы находим в строках современника, но вместе с тем идейного и литературного противника Блока, Николая Степановича Гумилева[103], другого крупнейшего поэта той же мрачной эпохи, погибшего от руки палачей в застенке НКВД.

Он видит этот грех в забвении Слова Господня, в утрате духовного мироощущения и предании себя суетным, земным, материально-меркантильным вожделениям, что совершенно ясно высказывает в потрясающем стихотворении «Слово».

В оны дни, когда над миром новым Бог простер чело Свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города. И орел не взмахивал крылами, Звезды жались в ужасе к луне, Когда, словно розовое пламя, Слово проплывало в вышине. Патриарх седой, себе под руку Покоривший и добро и зло, Не дерзая обратиться к звуку, Тростью на песке чертил число. Так для низких мыслей были числа, Как домашний подъяремный скот, Потому что все оттенки смысла Хитрое число передает. Но забыв, что в мире осиянно Только Слово меж земных тревог И в евангелии от Иоанна Сказано, что Слово – это Бог, Мы ему поставили пределом Жалкие пределы естества И, как соты в улье опустелом, Дурно пахнут мертвые слова.

И Гумилев, и Блок погибли в начале двадцатых годов текущего столетия, в период самой густой мглы охватившего Россию безвременья и хаоса. Многое, очень многое даже из современного им было этим поэтам далеко не ясно.

Они оба чувствовали, ощущали бремя греховности, видели и принимали, как кару Божию, наступившее возмездие, но были не в силах еще точно и ясно формулировать саму греховность, ее основные элементы, укрепить и связать их с искупительным покаянием. Это предстояло сделать пережившему их на десятилетие поэту – Максимилиану Волошину, крещенному морем пролитой революцией русской крови.

Поддалась лихому подговору, Отдалась разбойнику и вору. Подожгла посады и хлеба, Разорила древние жилища, И пошла, поруганной и нищей, И рабой последнего раба.

Так пишет он о вступившей в последний круг адского наваждения России. Но сознавая этот всеобщий грех, Максимилиан Волошин не смеет дать своего осуждения ему и, вдохновленный всепрощением христианства, продолжает:

Я ль в тебя посмею бросить камень. Осужу ли страстный, буйный пламень, В грязь лицом тебе ль не поклонюсь, След босой ноги благословляя, — Ты- бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь.

Эти строки написаны поэтом 19-го ноября 1917 года. Далее он развивает ту же идею в позже написанном стихотворении «Русь глухонемая»:

Был к Иисусу приведен Родными отрок бесноватый: Со скрежетом и в пене он Валялся, корчами объятый. «Изыди, дух глухонемой» —