Михаил Талалай – Религиозные мотивы в русской поэзии (страница 20)

Сказал Господь. И демон злой Сотряс его и с криком вышел. И отрок понимал и слышал. Был спор учеников о том, Что не был им тот бес покорен, А Он сказал: «Сей род упорен: Молитвой только и постом Его природа одолима». Не тем ли духом одержима Ты, Русь глухонемая? Бес, Укрыв твой разум и свободу, Тебя кидает в огнь и воду, О камни бьет и гонит в лес. И вот взываем мы: Прииди… И избранный в дали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: – «Бес, изыди»[104].

В этом стихотворении мотив возмездия за грехи уже тесно сплетается с верою в искупление путем страдания. Поэт не отделяет атома от целого, своей личной индивидуальности от жизни и судеб своего народа. Он готов к жертвенности, к личной гибели, к своему собственному пути на Голгофу.

С каждым днем всё диче и всё глуше Мертвая цепенеет ночь. Смрадный ветер, как свечи, жизни тушит, Не позвать, ни крикнуть, не помочь. Темен жребий русского поэта, Неисповедимый рок ведет Пушкина под дуло пистолета, Достоевского – на эшафот. Может быть такой же жребий выну, Горькая детоубийца Русь, И на дне твоих подвалов сгину Иль в кровавой луже поскользнусь. Но твоей Голгофы не покину, От твоих могил не отрекусь — Доконает голод или злоба, — Но судьбы не отрекусь иной, Умирать – так умирать с тобой, И с тобой, как Лазарь, встать из гроба[105].

Это стихотворение посвящено Максимилианом Волошиным двум своим близким предшественникам, погибшим Николаю Гумилеву и Александру Блоку. Он пережил их на земле. Он уже смог разглядеть, казалось бы, в непроглядной тьме первые лучи милости Господней, грядущего искупления. Этот мотив арфы Давида полноценно и громозвучно звенит в его стихотворении «Заклятье»:

Из крови, пролитой в боях, Из праха обращенных в прах, Из мук казненных поколений, Из душ, крестившихся в крови, Из ненавидящей любви, Из преступлений, искуплений — Возникнет праведная Русь. Я за нее одну молюсь И верю замыслам предвечным: Ее куют ударом мечным, Она мостится на костях, — Она святится в ярых битвах, На жгучих строится мощах, В безумных плавится молитвах[106].

Полной оптимизма, чисто христианской религиозностью дышит каждая строка этого стихотворения. Максимилиан Волошин молится в нем за всех и за вся: и за праведников и за грешников, и за палачей и за их жертвы. Он видит, как его современники, отвергнув Бога, впали во власть бесов, но вместе с тем он знает и проникновенные слова Достоевского, утверждающие, что «мир спасется после посещения его злым духом». Полный упования на милость Господню, Максимилиан Волошин предрекает своей родине стать вестником вселенской любви, пройдя через искупительную кровавую купель нечеловеческих страданий.

Возрождение духа

(Есенин, Кленовский, Шишкова)

Умолкнули последние отзвуки арфы Давида в строках русских поэтов. Блок и Гумилев в могилах. В вынужденном иноческом уединении, замкнутый в круг принудительного молчания угасает Максимилиан Волошин. Толпы осатаневшей русской молодежи в дикой свистопляске проносятся по улицам городов и деревень с богохульным напевом:

Долой, долой монахов, Долой, долой попов! На небо мы взберемся, Разгоним всех богов.

Оскверняются и разрушаются храмы Господни, варварски уничтожаются бесценные древние иконы и, что ужаснее всего, овладевшая Россией сатанинская власть всеми ставшими доступными ей средствами и силами стремится вытравить в сердцах новых поколений не только само Слово Христово, но даже память о Нем. Само имя Искупителя ставится под запрет. Казалось бы, черная тьма окончательно овладела Святою Русью, и не брезжит ни откуда луч просвета…

Но угасает ли совесть в сердцах русских поэтов того времени? Умолкают ли в них созвучия покаянной арфы?

Ответа на этот вопрос мы поищем в творчестве самого популярного поэта того времени, кумира всей русской молодежи первого десятилетия революции, голос которого и теперь заставляет трепетать сердца уже новых, народившихся и воспитавшихся в дальнейшем поколений русских людей. Спросим Сергея Есенина[107], и он ответит нам своей покаянной предсмертной поэмой «Черный человек», страшным, потрясающим выкриком обугленного страданием, спаленного сердца.

Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит