Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 13)

Я попросил себе постоянное удостоверение на поездку в Финляндию на ст. Оллила[74], где у моего отца дача. Между двумя дежурствами я уезжаю туда, гуляю, купаюсь… «до победоносного конца без аннексий и контрибуций». И нервы спокойны.

На Финляндском вокзале комендантом очутился наш подпрапорщик. Когда я прихожу к нему штемпелевать мой пропуск через границу, он меня принимает как желанного гостя. Пропуск дает хоть на год. Чувствуешь в душе, что всё это черт знает, что такое, этакое безделье, ничем не оправдываемое состояние на иждивении казны. А что же делать, когда никто не приказывает что-либо делать, вести занятия, регулярно посещать батальон. Ехать на фронт? Зачем? Подставлять лоб под пули, когда в тылу идет всенародное гуляние и лущение семечек, когда никакие приказания не исполняются, никакие занятия не производятся; когда в казармах высшее начальство вводит восьмичасовой рабочий день, когда заседают комитеты, а офицеры ходят лишь в Собрание, и то только чтобы поговорить, позавтракать и обедать.

Не идти же по собственной инициативе в казарму и начинать убеждать солдат, что всё, что им рассказывает и обещает Ленин и его помощники не может осуществиться на практике, а получится просто развал и всенародное крушение перед лицом внешнего врага.

Я ходил и говорил. Встретил я крайнее недоверие, во-первых, фанатическую веру в обещания Ленина, во-вторых, невероятное невежество, и тупость, в-третьих. Я попробовал и бросил; лбом стену не прошибешь, пока на своей шкуре не испытают, что такое Ленинский рай, всё равно не поймут, уж слишком они темны и дики, чтобы своим умом суметь отличить добро от зла. Получили свободную волю, ну и докатятся до состояния диких зверей. И не мы, прапорщики, сможем что-либо сделать.

Об этом надо подумать Временному Правительству, взявшему власть у Царя. Они всегда критиковали Царское Правительство, значит знают секрет, как надо править Россией, а то ради чего же было ставить палки в колеса и брать власть в свои руки?

Наше дело ждать приказаний. Вот только почему-то их нет до сих пор. Говорят, что присылают какие-то бумажонки в батальонный комитет, но их никто не читает. Приказали офицерам честь не отдавать, ввели восьмичасовой рабочий день в казармах, малограмотных солдат хотят производить в гвардейские офицеры «за отличия, оказанные во время революции и при установлении порядка после нее», комитеты ввели, где солдаты могут обкладывать офицеров как угодно, политиканство ввели в невежественной солдатской массе, свободу дали оплевывать Россию, Церковь и право собственности, «грабь награбленное».

По-видимому, начальство знает, что делает. Во всяком случае моя совесть спокойна — в индивидуальном порядке я хотел воздействовать, но из этого абсолютно ничего не вышло. Да выходит, что я чуть ли не против «Правительства» ратую. Уж лучше бездельничать и жить в свое удовольствие, пока живется.

Сегодня, во время завтрака, батальонный адъютант прапорщик Решетняк сообщил нам очень неприятную новость. К нему в канцелярию явился юнкер-еврей и заявил, что хочет выйти в наш Запасный батальон после своего производства в офицеры. Это сообщение произвело на нас потрясающее впечатление. Вот уж действительно жидовская наглость. Получили наконец все права из рук революционеров, ну и веди себя скромно, жди, куда тебя назначат, а то полезть самому в гвардейский полк.

Я лично не юдофоб; в моей короткой сознательной жизни я еще не имел никаких столкновений с евреями. Меня все уверяли, что они такие же русские люди, как и мы.

По правде сказать, я на эту тему и не задумывался. В гимназии у меня в классе было два еврея: Гинзбург и Левин. С Гинзбургом я был в хороших дружеских отношениях, он приходил к нам в гости, я ходил к нему. Сейчас он юнкер Михайловского артиллерийского училища, очень дисциплинирован, отдает честь офицерам и т. д. Он принадлежит к культурной семье доктора, знает хорошо французский и немецкий языки и учился у нас в гимназии очень хорошо. И несмотря на это, я был бы глубоко возмущен, если бы он вдруг явился представляться в наш батальон и был бы, конечно, против него.

Любопытно проследить дальнейшую карьеру Гинзбурга. В Октябре он защищал в рядах Михайловского артиллерийского училища Зимний дворец от большевиков. Осенью 1918 года он был уже коммунистом и комиссаром большевицкого фронта против Финляндии.

Когда я очутился среди арестованных, в связи с убийством Урицкого, хотя тогда я ни в чем и не был виновен, мой отец бросился на квартиру Гинзбурга (мы жили в одном с ними доме 20 лет) просить выручить меня, но мой «друг» Володя Гинзград, как его звали в гимназии, категорически отказал моему отцу в содействии.

Все наши прапорщики, без исключения, пришли в крайнее волнение от сообщения адъютанта. Заговорила во всех национальная гордость и традиции 250-летней русской Армии, сказался сам собою голос предков служивших на протяжении веков Русским Царям в славной Российской Императорской Армии. Все страшно волновались. Тогда адъютант сообщил, что он рад видеть наше волнение и что он уже сговорился с командиром батальона: адъютант будет отговариваться тем, что это дело не в его компетенции и отсылать юнкера-еврея к командиру, а командир к адъютанту и т. д. Надо надеяться, что непрошенный кандидат всё же поймет, что его появление не желательно и неуместно.

Из действующего полка пришли ужасные вести. После всевозможных пересуд и обсуждений полк решил перейти в наступление.

Несмотря на то, что офицеры всюду были впереди жертвуя собой, порыв был настолько слаб, что не удалось прорвать все линии австрийских окопов. Наступление не удалось.

27 офицеров выбыло из строя убитыми и ранеными и около 600 солдат.

Как только обнаружилось сопротивление австрийцев, наши солдаты повернули назад, не обращая внимания на офицеров. Говорят, что солдаты-большевики стреляли своим офицерам в спину. Тело прапорщика Георгиевского осталось висеть на австрийской проволоке. Он был сыном нашего полкового врача и лишь в феврале 1917 года произведен в офицеры из Пажеского корпуса. После 27 февраля он не захотел вернуться в Запасный батальон и поехал в действующий полк, веря, что война еще продолжается и полк сохраняет свою боевую славу, находясь в виду неприятеля. Многие доблестные наши офицеры так думали и погибли зря, но спасли честь и старую славу полка.

Что может быть величественнее и трагичнее зрелища одиноко идущих в атаку офицеров, брошенных своими солдатами. Бывало у нас в полку, что солдаты носили на руках в атаку своих умирающих от ран командиров. Таков всегда был и будет русский солдат. Но что можно спрашивать с «товарищей». Бог им простит. Воистину не ведают, что творят. Слепое оружие в руках разлагателей Армии и предателей Родины.

Наш Запасный батальон переименован в Гвардии Московский резервный полк. Сформировали 16 рот, пулеметную команду (без пулеметов), команду пеших разведчиков, команду конных разведчиков (без лошадей). Обозов и кухонь не было.

Командиром полка стал полковник Яковлев, наш командир батальона. Я получил 1-ю роту и команду пеших разведчиков. От такого переименования ничего не изменилось. Я, например, никогда не видал выстроенной мою 1-ю роту, ни команду пеших разведчиков. Иногда я подписывал какие-то ведомости, а главным образом отпускные билеты.

Но какое ничтожество в творчестве нашей революционно-победоносной демократии. Из наименования полка выбросили слово «Лейб» — ну это скажем логично, нет Царя — нет и Лейб-гвардии. Но сумели только обкорнать, изувечить название полка, а своего ничего не выдумали. Ну назвали бы, например, Национальной гвардии… полк, или Республиканской гвардии… полк, или что-нибудь в этом роде. А то нет, изувечили и бросили без идеи и без содержания — дорвались, уничтожили ненавистное, а уже своего дать ничего не могли.

По-видимому, легче было ставить палки в колеса Императорскому правительству, чем самим дать хоть в названии, смысл своим делам, уже не говоря о творчестве и организации. Какая-то старческая дряхлость у этого молодого «Временного правительства».

Иду по плацу. Меня догоняет солдат.

— Ваше Высокоблагородие!

Я понимаю с полуслова — вне очереди в отпуск просится.

— Скажите фельдфебелю, чтобы вам написали отпускной билет, я подпишу.

— Покорнейше благодарю, Ваше Высокоблагородие.

Поезжай себе голубчик на все четыре стороны, думаю я.

А какой у них всё же примитивный мозг, у этих одураченных «леворюцинеров».

Последние дни стало что-то совсем неспокойно в наших казармах. Всё время снуют какие-то личности, солдаты наши ходят по плацу, собираются группами, о чем-то горячо спорят и что-то обсуждают.

Я попробовал подойти к такой кучке людей и послушать, о чем они говорят, но они сразу прекращали разговор при моем приближении, делали недовольные лица и расходились.

Во второй этаж полкового манежа ведет наружная каменная лестница, образуя при входе в помещенье вроде маленького балкончика. Это место было выбрано большевистскими пропагандистами трибуною для их выступлений — слушатели стояли на плацу, а ораторы с балкончика произносили свои речи.

Эти дни прапорщик Сибирский всё чаще и чаще появляется о какими-то личностями, которые с манежного балкончика призывают солдат к непослушанию офицерам, требуют немедленного мира без аннексий и контрибуций на правах самоопределения народов, призывают свергать 10 министров-капиталистов, подстрекают солдат уничтожать помещиков, буржуев, капиталистов и золотопогонников, требуют опубликования тайных договоров, науськивают солдат на Временное Правительство — вся власть совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и да здравствует интернационал.