Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 12)

Ведь у нас теперь свобода.

Досадно смотреть на эти миролюбивые аэропланы. Где-то в глубине сознания начинает появляться стыд перед врагом, не удостаивающим нас бомбой. Некогда славная Российская Армия уже не страшна врагам России! Это так очевидно, так горько и так… страшно за будущее.

Нельзя обвинять немцев, что они напустили на нас большевиков. «На войне, как на войне». Но почему они в России на свободе! Идиотство это или преступление!

На следующее утро проезжали район Барановичей и Молодечно. Вдоль полотна железной дороги курганы общих могил. Говорят, что здесь похоронены беженцы из Царства Польского. Какой тут должен был происходить кошмар.

Чего они собственно бежали? От германских зверств? В эти зверства я не верю. Солдаты всех армий неминуемо озверевают. Чем же немцы хуже других?

Опять появились германские аэропланы. На этот раз сбросили несколько бомб, к счастью не попавших. С тендера нашего паровоза стреляли пулеметы. Это уже немного было похоже на войну. Так прибыли мы в Ровно. Без конца стоим на запасном пути.

Вдруг по всему эталону проходит ужасный слух: Действующий полк отказывается принять наши маршевые роты. Видно там получили точные сведения из Петрограда о распущенности и отсутствии подобия дисциплины «творцов и защитников великой и бескровной революции».

Действительно, информация была точная. Я и сам не понимаю, почему солдаты продолжали жить в казармах, а не разъехались по домам? Для чего офицеры приходили ежедневно в батальон? Почему солдаты дали себя увезти на фронт? Для какой цели расходовались громадные деньги на содержание сотен тысяч Петроградского гарнизона? При царском режиме требовали «ответственного министерства». А кто отвечает теперь за развал армии, за допущение большевицкой пропаганды, за выбрасывание на ветер миллиардов? Никто. Оказывается, что, прикрываясь жупелом «демократии», можно безнаказанно совершать вопиющие безумия и преступления перед Родиной в самый трагический момент ее истории.

Понятно, что действующий полк, где и без того было не всё благополучно, просто испугался «пополнения» так хорошо усвоившего все завоевания революции.

Наши маршевые роты должны были поступить в распоряжение N армейского корпуса. Это был удар грома. Солдаты встрепенулись, поднялся крик, страсти разгорелись.

Собрался митинг. Произошло чудо. Солдаты обступали офицеров: «Как, нас, Гвардейцев, хотят отправить в армейские части! Не желаем, хотим ехать в свой полк!»

Мы, офицеры, не верили своим ушам и глазам. Нас умоляли заступиться, брали под козырек, вытягивались, мигом подтянулись, выправились, приняли воинский вид.

Воистину творилось что-то необыкновенное. Это было настоящее преображение. По телефону начались переговоры со штабом Гвардейского корпуса. С большим трудом пришли к следующему соглашению: командир корпуса (армейского) произведет смотр маршевым ротам и сообщит в штаб Гвардейского корпуса о состоянии этих рот.

Пять маршевых рот построились повзводно. Офицеры на своих местах. Появился оркестр. Приехал командир армейского корпуса. Послышалась команда начальника эшелона. Солдаты замерли. Грянула музыка. И началось видение прошлой, но еще такой близкой славы.

Рота за ротой, повзводно, развернутым строем, без оружия проходили перед генералом «гвардейские роты». Дружно давали шаг, безукоризненно равнялись и как один, лихо отвечали на приветствие «Здравия желаем Ваш… дитство».

Командир корпуса был растроган. Солдаты сияли. Мы обалдели. Мы так уже привыкли к другим картинам, к другим нравам.

Генерал пошел телефонировать в штаб Гвардейского корпуса, и вскоре эшелон под крики «ура» отошел от станции Ровно, направляясь в Луцк, а затем в свой действующий полк.

На другой день мы прибыли в Луцк.

Около станции обгорелые развалины казарм.

Тут шли бои. Город напоминает военный лагерь. Всюду полно офицеров и солдат. И очень многие солдаты отдают честь офицерам. Удивительное явление, уже так давно не виденное. Значит еще немного теплится где то, под спудом, священный огонь дисциплины. Но найдется ли кто-нибудь, кто его раздует? Во всяком случае не может быть даже сравнения между этим прифронтовым городом и революционным Петроградом.

Стоит исключительно жаркая погода.

Нас разместили в каких-то уцелевших казармах. Раздают винтовки, патронные сумки, противогазные маски. Выступление на позиции назначается на 5 часов утра, чтобы по возможности избежать жару. Предстоит пройти около 30-ти верст до деревни Черный Лес, где находится штаб Действующего полка.

Утром мы, офицеры, встаем в 4 часа.

Но нет никакой возможности поднять солдат.

И после бесконечных понуканий, ругани, споров, отказов от переклички, в девятом часу утра, когда начиналась уже невыносимая жара, наконец, тронулись.

Шли по пыльному шоссе, вдоль которого тянулись рельсы построенной австрийцами, узкоколейки. Вид этих рельс приводит солдат в раздражение. Не стесняясь, почем зря, ругает начальство. Сразу же роты растянулись на несколько верст. Не могло быть и речи о каком-либо строе. Шли в разброд, группами, в одиночку. Я шел с группой человек около 150 (другие уже отстали). Через каждые полчаса солдаты начинали кричать «привал», и все останавливались…

Я пробовал приказывать не задерживаться, но все на зло садились около, дороги и нагло ухмылялись. Что мне было делать! Уговаривать? По-видимому, офицер Российской демократической армии одновременно должен быть и присяжным поверенным, для этого необходимо всех офицеров послать на специальные курсы, чтобы постичь искусство уговаривания. И «уговоренные» сознательные солдатские массы бросятся на врага.

Но это всё лишь блестящий мираж демагогии. А пока что надо двигаться дальше.

Конечно, я только прапорщик и мне 20 лет. Но я бы хотел посмотреть, как бы справился с этой задачей какой-нибудь маститый лидер республиканско-демократической партии, или глава социалистов-революционеров.

Вновь раздаются крики «привал». Распущенная солдатня веселится, чувствуя свою безнаказанность. Игра пришлась по вкусу. Видя такой оборот дела, и не имея абсолютно никакой возможности что-либо сделать, я пошел один в дальнейший путь. Сейчас же ко мне присоединилось человек 20 солдат, и я шел с ними целый день по ужасающей жаре до штаба полка.

В воздухе парили германские аэропланы. Один из них даже открыл стрельбу из пулемета. На полях, вдоль дороги, видны были одиночные окопики. Здесь наступали наши в 1916 году. Проходили мы мимо нашей воздухобойной батареи. Орудия стреляли по германским аэропланам. Интересно было наблюдать белые облачки разрывов на фоне голубого неба. Стреляло несколько батарей. Сотни выстрелов, но ни одного попадания. Да и как взять верный прицел, стреляя в пространство. Недостатка в снарядах не было.

В 6-м часу дня мы прибыли в штаб полка. Командующий полком полковник Ризников[73] уже ждал нас. Я подошел к нему и рапортовал:

— Господин полковник, прапорщик Кутуков с 89-й маршевой ротой прибыл во вверенный Вам полк.

— А где же рота? — спросил полковник, видя прибывших со мною два десятка солдат.

Я жестом показал на дорогу. Штаб полка был на пригорке, далеко по дороге видны были группы плетущихся солдат. Но и это было лишь меньшинство. Наши пять рот растянулись верст на 20. Офицеры потеряли связь между собой. Все добирались как могли.

Наконец, часам к восьми вечера большинство солдат прибыло. Неполные роты построились. Солдаты действующего полка наблюдали всю сцену. Это были отличные боевые солдаты, сохранившие выправку и дисциплину. Их можно было отличить по их обмундированию, принявшему тон глинистой почвы местности.

Появился командир полка

— Смирно, слушай на кра-ул, господа офицеры!

Но «творцы и защитники революции» не пожелали исполнить «унизительный» для них ружейный прием. Тогда солдаты действующего полка к ним подступили:

— Исполняй команду сволочи, а то мы вас заставим, мать вашу и т. д.

Тягостная сцена продолжалась… Всю ночь подходили оставшиеся.

Я пробыл два дня гостем в Офицерском собрании, а затем выехал в Петроград через Киев. Я осмотрел город, полюбовался Днепром, посетил Владимирский собор. Я был поражен, увидев дежурящих на улицах городовых. Поезда отходили переполненными. Солдаты ехали на буферах, на крышах, облепили паровоз. Я еле попал в вагон и то по случайному совпадению. Купе было уже занято офицерами Лейб-гвардии Гренадерского полка, ехавшими в отпуск в Петроград. Среди них находился подпоручик Савельев, мои друг детства. Благодаря ему я попал в их купе и ехал до самого Петрограда в милой кампании его однополчан.

В Запасном батальоне я нахожу ту же картину, что и до отъезда, только все строевые занятия совсем прекратились. В общем это уже не строевая часть, а пансион благородных и заслуженных революционеров. Постепенно я втянулся в эту беспечную и праздную жизнь. Приходил я большей частью к завтраку. Зайдешь в ротное помещение, подпишешь несколько отпускных билетов — вот и вся служба на пользу отечества. Побеседуешь в Собрании на злободневные темы и видно, что можно и домой идти. Посмотришь, когда твое очередное дежурство по батальону, или какой-нибудь наряд в караул — тут уж 24 часа занят — а в промежутки между дежурствами полная «свобода» — делай, что хочешь, живи в свое удовольствие, гуляй. А жалование идет, «народ» платит.