Михаил Талалай – Горькая истина. Записки и очерки (страница 15)
В помещениях этих содержатся сейчас пересылаемые куда-то германские военнопленные.
Я решил пойти проверить часовых, — по два были на каждом этаже и один во дворе. Я обошел балконы, а потом отправился через двор в мое помещение. Вижу — сидит на бревнах наш часовой, лущит семечки, винтовка в нескольких шагах от него лежит тут же на бревне. Часовой посмотрел на меня, своего караульного офицера, как на пустое место, и продолжал лущить семечки. Тогда я по всем правилам
Оказывается, меня ищет комендант.
— Вы говорите по-немецки? — спрашивает он меня.
— Да, говорю господин полковник.
— Ну так пойдите, пожалуйста, прапорщик, и разузнайте, немцы хотят что-то спросить, или просьба какая-то.
Иду. Опять выхожу на двор. Что же вижу? Опять тот же самый «часовой» сидит на бревнах и лущит семечки, винтовка в стороне, на меня никакого внимания. Я вновь к нему подхожу и начинаю говорить ему:
— Послушайте, ведь я только что сделал вам замечание, а вы… Вдруг я слышу с балконов веселый и нахальный смех. Поднимаю голову и вижу, что германские военнопленные умирают со смеха, любуясь, как офицер республиканско-демократической русской армии вторично просит товарища-солдата соблаговолить вспомнить, что он часовой на посту, встать и взять в руки свою винтовку.
Я весь съежился сначала, как будто на меня вылили ведро помоев; потом как преследуемый вор побежал к себе в дежурную комнату, застал там дожидающегося меня коменданта и не стараясь даже удерживать душившие меня слезы, стал, захлебываясь и дрожа, рассказывать коменданту, как только что меня, русского офицера, и при исполнении служебных обязанностей высмеяли неприятельские военнопленные.
Я сказал ему, что сейчас же хочу бросить всё к черту и уйти домой, а не продолжать дежурство. Комендант уговаривал меня успокоиться, дал мне воды и убедил досидеть до конца дежурства, не выходя из дежурной комнаты. Так я и сделал.
На другой день я уехал в Финляндию на дачу и оттуда прислал рапорт о болезни командиру Резервного полка с твердым решением больше в Петроград не появляться.
Я долго думал эти дни, не должен ли был я поступить как-нибудь более энергично, когда услышал смех немцев, выхватить револьвер или шашку для воздействия над «товарищем часовым», или ударить его кулаком по морде, или еще что-нибудь в этом роде.
После размышлений я пришел к тому заключению, что я правильно поступил, позорно бежав в дежурную комнату. Потому что убивать этого болвана в общем не за что, так как не он виноват в своем хамском поступке, а если бы я его ударил, то он бы дал мне сдачи, и мы вступили бы с ним в вульгарную драку, уже на полную потеху немцам.
Считаю моим долгом записать этот ужасный эпизод, дабы он послужил еще одним свидетельством того, в какое невыносимое положение был поставлен русский офицер теми, кто принял власть после крушения империи. И иногда мне кажется, что это делается нарочно. Для чего? Может быть, просто для того, чтобы свести счеты с ненавистной «военщиной»? Но в какой момент это делается! Когда миллионные неприятельские армии угрожают самому существованию России. Вот что значит ставить превыше всего интерес своей партии, а не благо Отечества.
Отдохнув две недели у нас на даче, успокоив нервы, я опять решил поехать в Петроград и посмотреть, что делается у нас в казармах. Просидев две недели в полной праздности, стало казаться, что как-то неудобно и дальше так ловчиться, тем более, что может быть всё налаживается.
Взялся я перечитывать сегодня мои записки и вдруг мне пришла в голову мысль, что, если бы кто-нибудь прочитал мои писания, то сказал бы про меня: «Вот, всё критикует, на себя бы лучше посмотрел, этаким себя умным выставляет».
Конечно, я всё критикую: и историю с Распутиным, революционные партии, ставившие палки в колеса Царскому правительству, и Временное правительство, и Керенского, и демократию, и республиканство.
Все это мне не нравится, а ко многому у меня просто отвращение. Среди происходящего развала мечтаю о Петре Великом, хотя бы и не коронованном. Мечты, мечты. Восхищаюсь, как Царь-плотник самолично рубил головы стрельцам. Дайте мне такого человека, и я пойду за ним за Россию в огонь и в воду.
А сейчас… я прапорщик 20 лет, не имевший и не имеющий никаких убеждений. Я никаким богам не поклонялся и не поклоняюсь, ни монархическим, ни республиканским. Я разочарован и в том, и в другом. Конечно — это ужасно. Но я не выношу бунта и разнузданного хамства. И я не изменник. А потому я 27 февраля стрелял в «народ», вернее в озверевшую чернь. Я исполнил присягу и новым хозяевам не присягал. Теперь я стараюсь, насколько возможно, ни на что не обращать внимания, жить в свое удовольствие, на фронт не еду и ехать не собираюсь, чему я в тайне, конечно, очень рад, хотя и чувствую, что это похоже на моральное дезертирство, и что я как бы уподобляюсь нашей солдатне, не желающей воевать. Порой стыдно бывает от такого безделья, когда всё еще продолжают русские люди сидеть в окопах.
Но стоит только побывать в наших казармах, как совесть успокаивается. Какая тут война. Разве что заплюем немцев семечками. Конечно, во мне есть сейчас крепкое чувство — это ненависть моя к Ленину, к его мерзавцам и к взбунтовавшемуся хаму.
Сейчас, когда Россия того и гляди скатится в бездну, я начинаю горячо любить эту мою несчастную терзаемую Родину. А раньше, любил ли я ее? Я не знаю. Я был слишком молод и несознателен. Учили ли меня любить ее? Нет, не учили. Конечно, в кадетских корпусах воспитывали кадет в любви к Царю и Отечеству. А я учился в гимназии всему чему угодно, только не любви к Родине. Такого предмета не было. Этому нас не учили.
Окончив классическую гимназию, я на латинском языке знал устройство римских легионов, вооружение воинов, сооружение укрепленных лагерей и т. д., но я не имел ни малейшего понятия об устройстве Русской Армии и не умел отличить пехотинца от кавалериста. Нас подробно учили, как воевали древнегреческий гоплит и как побеждала македонская фаланга Александра Македонского, но о Русской армии ничего не говорилось, разве только иногда проскальзывало, что военные это никому ненужные дармоеды и недоучки. Нас учили всяким наукам, чтобы мы были образованными людьми, но граждан в нас не воспитывали.
Возьму, как пример, празднование основания нашей гимназии.
3-я Санкт-Петербургская гимназия была основана 23 Января 1821 года в царствование Государя Александра I. В годовщину основания нас распускали на один день. И только. А разве не надо было собрать нас, устроить доклад об истории нашей Альма-Матер, о ее знаменитых питомцах, прославившихся служением Родине или давших вклад русской культуре, литературе, искусству и т. д? Этого никогда не делали. Раз праздник — катись домой и занимайся, чем угодно.
Помню, раз мы были выстроены в актовом зале по случаю какого-то торжества. Наш старенький директор Козеко[83], по прозвищу «Песок», сказал нам краткое слово, закончив его фразой: «Нашему обожаемому Монарху ура». Все кричали «ура», скептически улыбались и с насмешкой пели Национальный гимн.
А позднее, в университете каждому студенту была предоставлена полная свобода учиться, думать, поступать и жить, как угодно. А ведь из этих юношей создавался мозг страны. Неимущие студенты влачили жалкое существование, попадали в сети профессиональных революционеров и тренировались в поклонении Карлу Марксу и в мечтаниях разрушения своего собственного Отечества. А когда додумывались до бунта, то Правительство посылало городовых и жандармов.
А разве у российской казны не было денег, чтобы устроить студентам приличное существование, хорошие общежития (ведь хватало денег содержать 1 300 000 армию), организовывать экскурсии, коллективные каникулы, устраивать спортивные кружки, покровительствовать спорт всякого рода, теннис, футбол, плавание, гимнастику и т. д., и т. д. Ничего этого не делалось.
А ведь не трудно понять было, что от воспитания молодежи зависит будущее Государства. Ведь воспитывали же молодежь в военно-учебных заведениях в любви к царю и Отечеству. Почему же в гражданских учебных заведениях это не делали? Что же удивительного, что студенты-юнкера во время присяги Государю Императору показывали кукиш.
Нельзя же было полагаться на то, что родители учащихся воспитают в своих детях сознательных граждан. у многих гимназистов и студентов родители были малограмотными, у других были сами сознательными революционерами, у третьих дома обращалось внимание на то, чтобы дети хорошо учились и не оставались в классах на второй год. Семьи же, где детям давалось патриотическое воспитание, были исключением.
Вот теперь, когда всё летит стремительно к черту, и оказалось, что не на чем задержаться.