Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 84)

Эта глубоко обоснованная концепция вряд ли встретит возражения с чьей-либо стороны, но, как ни странно, на нее де-факто возражает сам автор труда. Уделяя много внимания различным группировкам и мелким течениям зарубежной русской литературы, даже столь незначительным, как недолговечное варшавское или рижское объединения поэтов и поэтиков, писателям новой эмиграции, как прозаикам, так и поэтам, проф. Г. П. Струве отдает лишь несколько страничек, называя в них небольшое количество имен, но не анализируя и не рассматривая в целом всего этого течения. А между тем именно в нем-то и содержатся первые признаки, первые симптомы того самого объединения обеих ветвей всероссийской литературы, на которое надеется и которого ждет сам автор.

Но он не хочет заметить и отметить в глазах читателя того нового и свежего, что внесли эти, работающие уже десять с лишним лет в Зарубежье, авторы: ни новой направленности тематики, нашедшей уже отражение и созвучия в среде второго и даже первого поколения писателей старой эмиграции (например, явного поворота в тематике Сургучева, обратившегося теперь к современным русским темам), ни нового жанра «документальной повести» (как придется его назвать), нового в зарубежной русской литературе, но вместе с тем уходящего своими корнями к творчеству Н. С. Лескова («Кадетский монастырь», «Инженеры-бессребренники» и т. п.). А этот жанр определился в творчестве писателей новой эмиграции уже достаточно ярко. Можно ли, например, причислить к мемуарной, исторической или какой-либо другой литературной форме такие произведения, как «Мы приходим с Востока» Б. Ольшанского[147], «Враг народа» С. Юрасова, «Невидимая Россия» В. Алексеева и другие, сходные с ними.

Этот литературный жанр, несомненно, представляет собою литературное явление в Зарубежье, явление крупное, которого историк литературы не смог, а вернее, что не пожелал отметить.

«Много ли может советская русская литература противопоставить “Жизни Арсеньева” Бунина, зарубежному творчеству Ремизова… поэзии Ходасевича и Цветаевой… оригинальнейшим романам Набокова» – пишет проф. Г. П. Струве в предисловии к своей ценной книге. В этом, несколько сокращенном мною, перечне содержится основной тезис Г. П. Струве, как литературного критика: главное светило, солнце всей русской зарубежной литературы – И. Бунин. Ближайший к нему и крупнейший спутник – А. Ремизов; ярчайшие кометы поэзии – те, которые следуют орбитам «серебряного века». Такова литературная космография критика Г. П. Струве. Иначе говоря – всё в прошлом, всё в предреволюционном десятилетии литературной жизни России, в безвременье, манерности, изломах и блужданиях, охвативших как прозу, так и поэзию России в годы, последовавшие за смертью А. П. Чехова.

Мы не будем спорить с искренне уважаемым профессором Г. И. Струве о том, можно ли противопоставить, например, роман «Канава» или другой какой-нибудь обезьяньего царя Асыки, сиречь писателя Ремизова, колоссальному полотну «Тихого Дона» Шолохова или хотя бы одной из ароматных повестей Паустовского. Нельзя сравнивать несравнимое. Но позволим себе высказать полную уверенность в что читатель грядущей свободной России, придя в библиотеку и (допустим) увидев там рядом тот же «Тихий Дон» и «Жизнь Арсеньева» И. Бунина, безусловно возьмет и прочтет первую из них, отложив в сторону вторую.

Эта моя уверенность основана на опыте долгой литературнопедагогической работы с современной русской подсоветской молодежью, на моих разговорах с нею о литературе, на показателях читаемости различных авторов по статистике библиотек в СССР. Бунин, многие произведения которого легко получить в большинстве советских библиотек, отталкивает от себя современного русского читателя холодным высокомерием, которым пропитана каждая его вещь, явным предпочтением с его стороны форме перед содержанием и, главное, полным отсутствием внутреннего созвучия между его, Бунина, духовным строем и строем современного читателя. Много, ох как много пережил этот читатель, хотя ему, быть может, всего двадцать-двадцать пять лет! Много вопросов к русскому же писателю возникло в его душе и ни на один из них Бунин не отвечает с высоты того пьедестала, на который он взгромоздился и с которого явно презирает вот этого-то самого современного русского молодого читателя. А те из этих читателей, которые брали Ремизова, почти всегда подходили ко мне с вопросом:

– На каком языке, собственно говоря, писал этот Ремизов? Говорили тогда так, что ли? И что он писал? И для чего он писал?

Читатели грядущей России не будут задавать этих вопросов, потому что… они не будут читать словоблудия Алексея Ремизова, которого зарубежный критик профессор Г. П. Струве безоговорочно ставит на второе (после Бунина) место в истории не только зарубежной, но и общерусской литературы переживаемого нами периода.

Несчастье литературного критика Г. П. Струве – всё же самого глубокого и самого свободомыслящего в компании Адамовича, Терапиано и им подобных – в том, что он не может смотреть на современную русскую зарубежную литературу открытыми глазами, без вспомогательных приборов. А вспомогательными приборами служат для него пузыри потонувшего мира последнего предреволюционного десятилетия русской публицистики и литературной критики, их «февральский» период, время распада и гниения всей русской интеллигенции в целом. Туман этих пузырей при взгляде Г. П. Струве на творчество, новых русских писателей, проявивших, сколь они мог ли сделать это, скрытое лицо подспудной, подсоветской, но всё же современной русской литературы, не дал ему возможности увидеть ни колоритного, бредущего своими тропами с посошком М. Пришвина Свена, ни глубоко проникающую в психику подсоветского русского человека Тарасову, ни интереснейшего и очень созвучного современным настроениям подсоветских русских людей поэта-фольклориста С. Юрасова.

В своем кратком критическом обзоре творчества новых эмигрантов проф. Г. II. Струве ограничивается перечислением четырех-пяти имен: С. Максимова, Л. Ржевского, меня, Н. Нарокова, мимоходом снисходительно поглаживает нас по головкам, но не уделяет никакого внимания всему этому проявлению русской подспудной литературы, получившей в лице новых литераторов, возможность сказать несколько своих собственных слов о своих живых, живущих братьях и сестрах, об их духовном мире, об их реальном бытии, о борьбе, которую они ведут беспрерывно за право сказать свое слово – слово о современном русском человеке.

Всё в прошлом, и сквозь призму пузырей этого потонувшего прошлого литературный критик проф. Г. П. Струве, несмотря на всю свою огромную эрудицию, глубокий аналитический ум и любовь к зарубежной русской литературе, не может узреть ни ее современности, ни ее будущности.

«Наша страна», Буэнос-Айрес,

26 июля 1956 года, № 340. С. 4

Шулерский вольт «либералишки»

Заканчивающим свою работу Издательством им. Чехова с подзаголовком «Избранное» выпущен сборник отрывков из произведений одного из крупнейших русских писателей-националистов, религиозного мыслителя, политического публициста, бесспорного почвенника и народника в истинном понимании этого термина Василия Васильевича Розанова. Этим выпуском издательство, очевидно, стремилось сделать последний взнос по неоплаченному им векселю, в котором оно обещало читателю зарубежья отразить в своем каталоге все оттенки спектра русской общественной и литературной мысли. Имя В. В. Розанова в этом спектре более чем уместно. Обзор русской общественной мысли конца XIX и начала XX веков немыслим без освещения творчества этого замечательного писателя, признанного многими авторитетами даже гениальным.

Составление этого сборника и вступительной статьи к нему было поручено Ю. П. Иваску, уже выпустившему в том же издательстве сборник «На Западе», апологию русской зарубежной поэзии, встреченный далеко не доброжелательно не только критикою правого крыла российской эмиграции, но даже и авторитетами, не принадлежащими к этому лагерю, как, например, профессором Г. Струве. Составитель апологии, Иваск, был справедливо и основательно обвинен не только в субъективности, но в явной пристрастности к определенным течениям зарубежной поэзии и, если можно так выразиться, в «использовании своего служебного положения в личных целях».

Вступительная статья к «Избранному» очень обширна, в чем сознается сам ее автор, да, пожалуй, столь же, если не в большей еще мере, пристрастна, – в чем он, конечно, не сознается. Ведь задачей каждого предисловия является, прежде всего, сближение читателя с предваряемым этим предисловием автором, разъяснение читателю основных мыслей автора, подчас не вполне ему понятных вне общего контекста и углубленного ознакомления с автором. Кроме того, предисловие к книге традиционно ставит себе целью возбуждение в читателе симпатий, уважения, доверия к автору.

Цели, поставленные Ю. П. Иваском в его вступительной статье к обрывкам творений В. В. Розанова, были, очевидно, диаметрально противоположными. Автор начинает с того, что рекомендует читателям Розанова, как «мало известного писателя», но тут же сам опровергает собственные слова, правильно указывая, что Розанов был в течение десятилетий одним из основных, ведущих сотрудников крупнейшей русской газеты «Нового времени» в самую блестящую эпоху этой газеты. Невольно возникает вопрос: каким же образом этот сотрудник самой распространенной в предреволюционной России газеты мог быть «мало известен широкому читателю». Остается предполагать лишь, что под именем «широкого читателя» Иваск подразумевает действительно широкие слои уездной полуинтеллигенции, питавшейся дешевыми либеральными брошюрками, но не круги национально мыслившей интеллигенции, составлявшей основной кадр читателей «Нового времени». В дальнейшем же из слов того же Иваска следует, что круг читателей и даже почитателей Розанова включал в себя также инакомыслящих, но крупных по тому времени лиц, как, например, М. Горького, Л. Троцкого, Н. Бердяева, Мережковского, Блока, Белого, Гиппиус и т. д.