Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 83)
Кроме того, что повесть «В горах» ни с какой стороны не причастна к русской литературе, ее вряд ли можно назвать удачным произведением этого автора. Он развертывает действие на фоне среды французских крестьян и, очевидно, имеет об этой среде очень маленькое представление. Так, например, герой его повести – крепкий, дельный труженик-крестьянин, гордится тем, что получил от двенадцати овец приплод в три ягненка. Любой русский крестьянин горевал бы о такой неудаче. Ведь три четверти маток остались яловыми. Это очень большой убыток для крестьянского хозяйства, как русского, так, безусловно, и французского. Кроме того, эти матки ягнились в ноябре, т. е. под зиму, что обрекает приплод на гибель или слабое развитие. Радоваться изображенному Анри Труайя французскому крестьянину нечего.
Неприятно писать об этой книге и, пожалуй, не стоило бы, если бы само Издательство им. Чехова не показывало за последний год явной тенденции к денационализации русской эмиграции. Им уже выпущено десять чисто американских книг того же направления. Пусть так. Материальная помощь Фордовского Комитета обязывает к выполнению его требований, т. е. к воспитанию проживающих в США русских эмигрантов в американском духе. Но зачем же совать нам еще посредственные повестушки французского жанра?
«История древнерусской литературы»
«Слово о полку Игореве», «Завещание Владимира Мономаха», «Моление Даниила Заточника», «Хождение за три моря Афанасия Никитина», «Жития», «Патерики», «Духовные стихи»… Какой огромный мир мысли и чувства открывает нам древнейший период нашей национальной литературы… И как мало, как позорно мало знаем мы этот мир!
Курс древней русской литературы отрывочно и поверхностно проходился в дореволюционной гимназии. Приблизительно так же знакомят с ним и в классах современной советской школы. Разбор нескольких отрывков былин, «Слова о полку Игореве»… вот и всё. Ученик не выносил прежде, не выносит и теперь из класса целостного представления о литературной сокровищнице, заполненной до верха его предками, и в результате принимает на веру выклики невежественных шарлатанов, утверждающих, что русская интеллигенция пошла «от Радищева», зародилась под иноземным влиянием и развивалось, как плохая копия Запада.
Выпушенная Издательством им. Чехова «История древнерусской литературы» Ю. Сазоновой[145] блестяще разбивает этот пошлый миф. Два полновесных тома ее ценного труда охватывают период от истоков – устной поэзии и первых памятников письменности – до времени Иоанна Грозного. Автор глубоко и продуманно до мельчайших деталей подошел к поставленной перед ним трудной задаче. Ю. Сазонова освещает и анализирует первый период развития русской словесности не как ряд отдельных, оторванных друг от друга эпизодов, но как органически слитный, единый процесс развития национального русского мышления и миропонимания. Она дает не только характеристики и аналитические разборы дошедших до нас памятников, но широко пользуется цитатами из них и нередко связывает их содержание с дальнейшими этапами развития русской литературы, показывая этим огромное влияние нашего прошлого на нашу же современность.
Автор «Истории древенерусской литературы» не ограничивается основными вехами пройденного пути, но показывает читателю весь этот путь в целом. Летописи и былины сливаются в едином миропонимании с учительной литературой, апокрифами, житиями просиявших в земле русской святых, духовными стихами, патриотическими и моральнонаставительными повестями, философией Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. Главы «Апокрифы», «Духовные стихи», «Жития» и «Патерики» заслуживают особого внимания.
«Русская литература», пишет Ю. Сазонова, «родилась в монашеской кельи, в младенчестве носила рясу черноризца, в отрочестве облачилась в латы воина. Этим объясняются ее судьбы». Как глубока и как правдива эта характеристика.
Многим, к сожалению, очень многим, называющим себя русскими, нужно прочесть и не только прочесть, но изучить прекрасную книгу Ю. Сазоновой, прочесть для того, чтобы осознать себя русскими, чтобы русскими стать.
«Одиночество и свобода»
«Если Блок неразделим с траурным великолепием Петербурга, то Адамович – скелет, вывезенный на Монпарнасе из Петербургского паноптикума… и приставил его к русской эмигрантской литературе многодумный профессор Павел Николаевич Милюков», пишет об авторе книги «Одиночество и свобода» Н. В. Станюкович («Возрождение», тетрадь 48).
Несомненно, что столь резкая характеристика – пристрастна и не заслужена престарелым критиком, но известная доля истины в ней содержится: Георгий Адамович как поэт и как критик полностью уходит своими корнями в предреволюционный «серебряный век» русской литературы, мыслит его формулировками и, хотя сам отрицает это, не в силах выскочить из узких псевдоэстетических рамок отошедшего в прошлое поэтического течения, именуемого в просторечии «декадентством». В его критических работах это сказывается в подходе к разбираемым им авторам.
Г. Адамович ценит прежде всего форму их творчества и лишь сквозь нее и в зависимости от нее подходит к содержанию их трудов, к заложенным в них идеям. Подобный метод характерен как для ушедшего «серебряного века», так и для его современных пережитков, «русских монпарнассцев», группирующихся в Париже поэтов и поэтиков русского зарубежья. В отношении к прозаикам метод Адамовича еще более порочен. Только этим можно объяснить его явную недооценку Шмелева и даже некоторую враждебность к нему – крупнейшему в эмиграции, подлинно национальному писателю. За «потненьким графинчиком водки» Адамович не заметил глубокой русскости Шмелева и насыщенности всех его произведений подлинно русским христианским миропониманием, хотя и признал его огромный талант, «больной талант», как он пишет. Абсолютная нелепость! Именно Шмелев-то и пышет полнокровным цветущим здоровьем в литературном саду русской эмиграции.
Зато перед Буниным Адамович готов не только стать на колени, но и класть сотни земных поклонов. Блеск и отточенность внешней формы бунинских произведений порабощают его и заставляют не только закрывать глаза, но всеми правдами и не правдами обелять темные места бунинского литературного наследства.
Но было бы большой несправедливостью отказать Адамовичу в возможности проникновения к тайнам, скрытым в сердцах писателей. Иногда эти лучи озаряют написанные им страницы. Его отзыв о творчестве Д. Мережковского, безусловно, глубок и справедлив: Адамович не считает Мережковского истинным христианином, и в этом он прав.
Много правды и в оценке Адамовичем всей литературы русского зарубежья в целом. Дописывая предисловие к ней уже в 1954 году, Адамович обвиняет писателей старшего поколения в недоброжелательстве и отчужденности от новых поэтов и прозаиков, выросших в эмиграции, от второго ее поколения.
Сквозь призму болотного пузыря
Выпуском книги профессора Г. П. Струве[146] «Русская литература в изгнании» издательство им. Чехова, безусловно, ответило на один из главнейших запросов читателя русского Зарубежья. Да и не только Зарубежья. Несомненно, что эта книга послужит и грядущим поколениям российских людей в те, быть может, уже не столь далекие времена, когда обе ветви русской литературы – зарубежная и подсоветская – сольются в единстве своего дальнейшего развития. Надежду, что это время наступит, высказывает автор труда, в чем полностью с ним согласимся.
Удачен и выбор автора, которому был поручен издательством этот первый в истории российской эмиграции обзор ее литературы. Профессор Глеб Петрович Струве несомненно наиболее глубокий, эрудированный и, главное, наиболее беспристрастный, а следовательно и свободный от «литературной партийности» из работающих в настоящее время в зарубежье литературоведов и критиков литературы. Но всё же… об этом «всё же» мы скажем потом.
Труд проф. Г. П. Струве надлежит рассматривать в двух аспектах: литературно-историческом и критическом. Сам он не разделяет этих двух точек своего зрения, но пытается установить между ними гармоничное единство, что, пожалуй, ему не всегда удается. Тем не менее, историческая часть его труда не вызывает особых возражений. Проф. Г. П. Струве последовательно и подробно излагает все этапы работы писателей Зарубежья, начиная с 1920 года. Он рассматривает их в связи со всею жизнью российской эмиграции, политическими и экономическими условиями разбираемых периодов, возникавшими в узловых моментах течениями общественно-политического мышления, издательской работой и т. д. На этих главных, узловых моментах останавливается, усиливая светосилу своего прожектора. Это очень ценно. Читатель получает ясное представление о сменовеховстве, евразийстве и всем ходе самоопределения зарубежной русской литературы. Зарубежной или эмигрантской – ставит очень глубокий и насущный вопрос автор? «Эмиграция (русская) есть явление огромное и в мировой истории беспримерное, – отвечает он сам на него, – я предпочитаю ему такие термины, как русское Зарубежье или Зарубежная Россия, более отвечающие смыслу вещей… Зарубежная русская литература есть временно отведенный в сторону поток общерусской литературы, который – придет время – вольется в общее русло этой литературы».