Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 85)
Вслед за этим идет, быть может, и яркое, но вряд ли объективное сравнение православного мыслителя с горьковским «ужом», который, будучи рожденным ползать, летать, как известно, не смог и из поднебесья угодил прямо в лужу. Эта «лужа» исследована и описана Ю. П. Иваском с особым вниманием и, пожалуй, даже любовью. Автор предисловия рассказывает не только о самом В. В. Розанове, но даже о сексуальном поведении и женских болезнях его мамаши, подводя этим базу под дальнейшее исследование психики Розанова на основе не то заскоков фрейдо-юнговского психоанализа, не то общеизвестной «клубнички». Мы узнаем о тайных сексуальных пороках православного русского мыслителя, доказанных, по мнению Иваска, не любившими своего строгого учителя елецкими гимназистами, о безобразной внешности этого учителя (В. В. Розанова), о его склонности к однополой любви (не доказанной даже гимназистами), о его подхалимстве, проявленном в литературно-публицистической работе, о его продажности, как журналиста, служившего у А. С. Суворина вопреки своим убеждениям, но потому лишь, что Суворин якобы дороже всех платил, о его неискренности, как идеолога русской монархии и даже о склонности этого глубочайшего христианина… к отрицанию Христа с точки зрения юдаизма.
Мало приглядный портрет В. В. Розанова, набросанный столь яркими мазками, вряд ли вызовет доверие к нему у читателя. Не это ли и было главною целью вступительной статьи Ю. П. Иваска? Создав подобную предпосылку для недоверия, Иваск переходит к разбору самого творчества Розанова, начинал, конечно, с религиозного его мышления. Ловкость рук – и ничего более! Религиозный мыслитель, признанный православным христианином не только рядом крупных церковных авторитетов, но даже и суровой цензурой Победоносцева, выглядит со страниц вступительной статьи Иваска не только противником Православной Церкви, но даже и врагом Христа. Одну из статей В. В. Розанова, критикующей устарелые консисторские формы развода, Иваск разъясняет читателю, как отрицание самого таинства брака Розановым; любовь и уважение к патриархальности, которую Розанов кладет в основу не только русского быта, но и русской государственности, Иваск трактует, как «связь пола с Богом», как «наследие семито-хамитического востока». Оказывается, что даже само бытие Божие для Розанова лишь «мое настроение» и Бог у него «очень личный и случайный»…
Литературный стиль Розанова, красочный, насыщенный народными образами, допускающий недоговоренности, недомолвки и чисто субъективную терминологию, много облегчает в данном случае Иваску его задачу. Прибегая к широко применяемому советской литературной критикой приему «цитатничества», Иваск выхватывает из творений Розанова разного рода недоговоренности, неясности и оперирует ими вне общего контекста, с основными доминантами мышления этого национальнорусского философа. Там же, где даже подобной манипуляции сделать нельзя, как, например, в разборе политических статей Розанова, Иваск попросту объявляет его концепции «лицемерными», «черносотенными», «погромными» и с высоты своего «прогрессивного» пьедестала безапелляционно заявляет, что об этих его статьях даже и говорить не стоит. Таким образом, политическое лицо одного из крупнейших идеологов русского самодержавия полностью скрыто от читателя.
Характеризуя литературное наследие Розанова в целом, Иваск не скупится на доходчивые до рядового читателя сравнения. По его словам, Розанов вмещал в себе и сладострастного старика Карамазова, и мелкого врунишку капитана Лебядкина и даже ханжу и лицемера Иудушку Головлева… Что ж тут говорить, горьковский «уж» обрисован с полной точностью во всей своей зловонной прелести. Постарался Ю. П. Иваск! Невольно приходит на мысль то, что он сам принадлежал и принадлежит до сих пор к тому поколению и умственному направлению псевдорусской интеллигенции, которое В. В. Розанов при своей жизни клеймил презрительными кличками «либералишек», «декадентишек» и т. д. Тогда, при жизни этого льва национальной русской мысли, сосчитаться с ним «декадентишкам» не пришлось. Это было опасно. Слишком тяжела была лапа этого льва. А теперь, когда он спит вечным сном в безвестной на русской земле могиле, осененный перед своей кончиной благодатью скуфейки величайшего из на Руси просиявших святителей – святого Сергия Радонежского, это стало доступным и вполне возможным при помощи Издательства им. Чехова. На удар копыта лев не ответит взмахом своей лапы.
О содержании самого сборника «Избранное», в котором не утративший наивности читатель попытается найти хотя бы сжатое отражение всей ширины и глубины мышления Розанова, говорить много не приходится. Отрывки, а вернее обрывки включенных в него статей служат не к пониманию его религиозно-философской системы, но подтверждением характеристики, данной ему Ю. П. Иваском. В этом случае отдадим справедливость редактору «Избранного». Подбор сделан умело. «Темно и не всегда понятно пишет Розанов», говорил о нем К. П. Победоносцев. Именно такого «темного» рода места, содержащие в себе недописки и недомолвки, ловко вырванные из отдельных произведений В. В. Розанова, и включены в его сборник, а остальное, главное, огульно обозванное черносотенством, погромничеством и даже страшнейшим грехом антисемитизма, даже не вычеркнуто, а просто выброшено.
Куда? В мусорный ящик? Нет. Туда эта часть наследия В. В. Розанова не попадет, а будет храниться в сокровищнице русского, почвенного, истинного, национального мышления, сколь бы ни старались охаять ее пузыри потонувшего мира – экс-российские «либералишки».
По страницам периодики русского зарубежья
Бабушкин сундук
У каждой добропорядочной бабушки обязательно есть свой сундук. В некоторых из таких сундуков порою можно отыскать очень интересные вещи: пожелтевшие дагерротипы когда-то блиставших красавиц, ларчики дивной работы, тонкие цветистые вышивки… но все прелести неизменно тонут в массе поблекшего обветшалого хлама, ценного для одной лишь бабушки и немногих ее сверстниц…
Эта статья ни в какой мере не претендует на качественный анализ художественной литературы, появившейся за последнюю пару лет в оживающей после войны периодической печати Зарубежья. Она – только беглый тематический обзор, ставящий себе целью выяснить направленность мысли и слова писателей русской эмиграции в переживаемые нами годы.
Итак, перед нами значительный по размерам ворох журналов и газет. Есть в нем «толстые», «полутолстые» и совсем «тоненькие». Начнем с первых. Толще всех, конечно, нерегулярно выходящий «Новый журнал». Преобладает в нем публицистика. Единственное яркое актуальное для современности пятно в его художественном отделе дает М. Коряков, «новый». Ведущее место среди «старых» литераторов занимает Р. Гуль[148], представленный слегка дополненной перепечаткой его уже вышедших воспоминаний о нацистских лагерях.
Далее по объему следует 12 номеров «Возрождения». Первые из них явно бедны в своей беллетристической части. Ведущим романом в них идет «Камергер и гишпанка» Н. Сергиевского[149], перепечатка уже шедшего в «Новое русское слово», весьма далекого от современности произведения. Тематическая связь с переживаемыми годами и даже вообще с Россией, с русскими – в литотделе «Возрождения» очень слаба. Его писатели уносят читателей то в эпоху Кира Персидского, то гоняют их вместе с Паганини по Италии начала прошлого века, то под талантливым руководством покойного Д. Мережковского погружают в глубины религиозной отвлеченности. Мелькает бледная тень 3. Гиппиус… рассказик об умной собачке, примирившей поссорившихся супругов… Бедновато!
Зато примыкающий к беллетристике отдел воспоминаний богат, как Рокфеллер. В нем можно многое почерпнуть и узнать даже с кем пила чай та же 3. Гиппиус в Польше 20-х годов, кто жил в Коктебеле в тот же период и какую именно пуговицу царского мундира фамильярно вертел А. Керенский в 1917 году… Об этой последней – даже полемика: «не трогал я вашей пуговицы», – пишет сам экс-диктатор, – У меня своих сколько хошь. Это всё Савинков, после обеда в “Астории”, спьяну наврал!». Очень ценные воспоминания!
О временами появляющемся дамско-просоветском журнальчике «Новоселье» говорить не стоит. Переходим к газетам, дающим беллетристический материал. Прежде всего «Русская мысль». В ней перепечатка пары извлеченных из кладовой третьеразрядных (потому и мало известных) романов 30-х годов прошлого столетия, вслед за ними «На распутье» – сухое, но обстоятельное перечисление автором возлюбленных его юности и литераторов, с которыми он некогда встречался, потом, не изданная автором и малохарактерная для его таланта, повесть Шмелева, потом снова