Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 80)
Вследствие этой «рецептуры» получается очень резкая разница и в их описаниях современного подсоветского русского человека, которого Одоевцева в глаза не видала, но в среде которого Бойков прожил всю свою жизнь. В дальнейшем между обоими авторами возникает резкий разнобой, явные противоречия. Так, например, герой Одоевцевой, попав в советскую тюрьму под явную угрозу расстрела, впадает в какой-то эстетический нирванизм, ведет сам с собой заумные, очень мудреные разговоры, а находящиеся в том же положении персонажи Бойкова попросту страдают, глубоко страдают и морально и физически. Герои Одоевцевой ни в какой мере не стремятся вырваться из советского рая, очевидно, прижившись в нем, несмотря на свой утонченный эстетизм, высокий культурный уровень, глубину и прочее; простые люди же, изображенные Бойковым, не только рвутся прочь от советчины, всей советчины в целом, но борются против нее всеми доступными им способами, погибают, но внутренне не сдаются в этой борьбе, и все проявления нирванизма им абсолютно чужды. Это волевые, упорные люди, идущие своими, хотя и различными путями, но к одной единой для всех цели.
Что же освещает им их мучительный путь к этой противостоящей большевизму цели? Светоч, на который указывает, подтверждая свои слова множеством примеров, М. Бойков так же прост и ясен, как его литературный «рецепт». Имя этого светоча – Бог.
Господни пути неисповедимы, учит нас Писание. Неисповедимость, необычайность путей, ведущих к Богу современного подсоветского русского человека, показывает в своих рассказах Михаил Бойков. Они подлинно необычайны, порою, кажется, до невероятия, и только проварившийся в адском советском котле читатель полностью поймет правдивость показанного Бойковым, оценит ее и подтвердит рядом своих личных наблюдений. Не прошедший этого «советского закала» поверит с трудом, может быть даже и не поверит…
Трудно ему понять и представить, например, священника, идущего во имя христианского подвига, во имя любви к ближнему своему… на службу НКВД в качестве конвоира отправляемых на расстрел. А между тем М. Бойков ясно видит этот подвиг и разъясняет его читателям. Сопровождая смертников, конвоир-священник шепотом дает им послед нее слово утешения, великое обетование Воскресения и Жизни Вечной. В конце концов он, конечно, разоблачен и сам попадает под пулю. Подвиг несомненен, он явен, он реален и он вполне
Как приходят они к Христу, эти новые Его слуги? Михаил Бойков показывает и это. Он кратко очерчивает целый ряд таких извилистых, сложных и снова почти невероятных путей, как, например, уверовавший в тюрьме яростный активист-безбожник, марксистский робот и комсомолец. Безусловно, многие читатели из не варившихся в советском котле скажут, что Бойков выдумал. А вот я этого не скажу, потому что я
Ничего подобного, конечно, нельзя найти на страницах романа Ирины Одоевцевой. Это вполне понятно. Трудно, ой как трудно писать о том, чего не видел и не знаешь. Не только трудно, но и опасно для писателя. Еще блаженной памяти Аркадий Аверченко писал очень остроумные сатирические рассказы о подобных попытках и их трагикомических финалах… Некоторые страницы романа Ирины Одоевцевой послужили бы ему хорошим материалом для новелл на ту же тему.
Восемь рассказов, помещенных М. Бойковым в его сборнике, датированы и помечены теми географическими точками, в которых они у него зародились и быть может получили даже первоначальное литературное оформление. Эти точки в целом намечают пройденный автором путь. И не только самим автором, но многими, очень многими из пребывающих теперь в зарубежье бывших подсоветских русских людей. Каждый из этих рассказов может быть проверен такими читателями по обрывкам, сохранившимся в его памяти, и эти обрывки подтвердят ему правдивость М. Бойкова. Географически этот путь намечается так: Ставрополь-Кавказский, Берлин, Рим, Буэнос-Айрес. Кроме последнего пункта, все прочие мною проверены и с чистою совестью свидетельствую почти точную фотографичность рассказанного М. Бойковым и показанного им типажа. Для примера беру рассказ «По-настоящему», герой которого действительно без кавычек герой: бывший советский летчик, еще ранее бывший беспризорник, разудалый силач, говорящий только на специфическом (тоже верно переданном М. Бойковым) советском жаргоне. Герои, конечно, разные бывают.
От иных лучше держаться подальше. Многие с такой же опаской взглянут и на бойковского героя с его кулачищами, непосредственностью, действенностью и особым способом выражать свои чувства, порою не совсем удобным для окружающих. Но так же, как некогда Н. С. Лесков сумел рассмотреть голубиное сердце в тоже мало удобном для общежития дьяконе Ахилле, так и М. Бойков сумел увидеть такое же человеческое сокровище в широкой груди этого детины.
В заключение еще пара слов о сходстве и разнице в книгах Одоевцевой и Бойкова. Сходство в том, что оба эти автора показывают или стремятся показать нечто необычное в нашей серой будничной жизни, выходящее из рамок ее повседневности.
Ирина Одоевцева тужится, выдавливает эту необычайность из грязных тряпок банальных и пошлых романов своих предшественников и предшественниц. В результате получается более чем сомнительное снадобье для пользования низших слоев читательской массы, а сама ее необычайность – только повторение пройденного, обычного и очень затасканного.
Михаил Бойков тоже дает необычайное, но ищет его без потуг, без напряжения лишь отбирая нужное из богатых запасов своей памяти и опыта пройденного им пути. Такой свободный творческий отбор безошибочно ведет его к поставленной цели. М. Бойкову не нужно рядить, костюмировать свои персонажи. Они уже одеты. Сама жизнь дала им эти наряды. Рубище? Лохмотья? Да, верно, жалкие, порою даже смрадные и страшные лохмотья. Пусть так. Но в этих лохмотьях настоящие люди идут настоящими реальными дорогами к Светлому, Прекрасному и Чистому, к тому, что заповедовал нам Христос. У этих людей есть Вера и с ней ее сестры Любовь и Надежда. Они не говорят и не скажут, как И. Одоевцева, – «Оставь надежду навсегда!».
Простая правда
Спор об идейном содержании Русского освободительного движения 1942–1945 гг. до сих пор еще не утратил в зарубежье своей остроты. Часть эмиграции, хотя и небольшая, возглавляемая группою нью-йоркских марксистов, не потеряла еще надежды утвердить свою концепцию «тарелки супа», как основного стимула, побудившего миллионы русских людей блокироваться с нацистской Германией ради нанесения решительного удара марксистской тирании в России. Теперь этот спор даже расширил свои рамки, перейдя в плоскость оценки современного русского подсоветского человека вообще, его идеологии, его морального уровня, его интеллектуального кругозора и т. д. Группировка дискуссирующих остается в общем та же: во главе отрицателей положительных качеств в современном русском человеке – те же сторонники «тарелки супа», подкрепленные теми псевдопрогрессивными элементами, которые видят в нарождении на территории подсоветской России новой интеллигенции личное себе оскорбление, а в шеренге их противников стоят все виды и подвиды национально-почвенной мысли старой эмиграции совместно со многими, созвучными им, интеллигентами «новых» и «новейших».
Таким образом, вопрос, стоявший в чисто политической плоскости, перенесен теперь в области интеллектуальной, духовной и даже религиозной жизни современной подсоветской России. Разрешить его, находясь по сю сторону Железного занавеса и пользуясь лишь обрывками доходящих к нам через него веяний, задача нелегкая, пожалуй, даже невыполнимая, поэтому каждое свидетельство заслуживающего доверия очевидца имеет для всей Российской эмиграции в целом исключительную ценность. К числу таких свидетельств следует отнести обе книги В. Алексеева[137], выпущенные издательством им. Чехова, «Невидимую Россию» и «Россию солдатскую».
Первую из них русский зарубежный читатель хорошо знает. Ее выход был встречен им сочувственно, хотя и не без споров литературных критиков, часть которых выразила сомнение в правдивости этой книги. Интересно отметить, что к этой части принадлежали именно отрицатели наличия моральных качеств в современном русском человеке, свое представление о котором они берут, очевидно, из показателей кофейной гущи, т. к. других данных у них, оторванных от русской жизни в течение более чем трех десятилетий, нет и быть не может.
В своей первой книге В. Алексеев описывал подпольные кружки подсоветской русской молодежи довоенного периода, их неясные, неопределенные политические устремления, их религиозные порывы и, главное, их отношение к коммунистическому режиму. В этом последнем неясности нет. Оно может быть выражено одним коротким словом – протест, протест против религиозного, интеллектуального, психологического, экономического и политического гнета марксизма, протест личности, лишенной даже тени, даже иллюзии свободы, но неудержимо рвущейся к этой свободе.