Михаил Талалай – Бриллианты и булыжники (страница 79)
Ирина Одоевцева в своем романе «Оставь надежду навсегда» подошла к разрешению этого вопроса, кажется, раньше всех других писателей зарубежья. Библиографическая справка издательства сообщает, что роман написан в промежутке меж сентябрем 1945 года и ноябрем 1946 года, а в 1948 года был уже издан на французском языке, теперь же впервые выходит по-русски. Следовательно мы ни в какой мере не можем заподозрить автора романа в подчинении какому-либо постороннему влиянию, в частности, влиянию самого крупного и значительного произведения на эту тему «Мнимых величин» Н. Нарокова, хотя подозрительный взгляд мог бы отметить сходство в структуре фабулы и некоторые, почти совпадающие сцены. Наоборот, мы должны отдать Ирине Одоевцевой должное, отметить ее исключительную чуткость к вибрациям психики русского человека в целом; она первая из писателей старой эмиграции усвоила черты огромного факта и пока единственная в этой среде попыталась отразить его в литературно-художественном произведении, хотя перед ней, как перед реалистической писательницей стояли большие затруднения. Ведь Ирина Одоевцева покинула подсоветскую Россию в начале 20-х годов. За то время там произошли очень большие, как внутренно-психологические, так и внешне-бытовые изменения, которых сама писательница лично не видела. Следовательно, ей приходилось работать с чужих слов, в большинстве субъективных, порою ошибочных и даже просто лживых, что не могло не отразиться в ее романе.
Действующих лиц в «Оставь надежду навсегда» немного, всего трое. Идейный коммунист из интеллигентов, «лучший русский писатель», как называет его сама Одоевцева, лояльный, равнодушный к политике, высокоодаренный поэт и беллетрист, ни в какой мере не славословящий Сталина, и жена этого писателя, тоже выдающаяся, знаменитая балерина. Остальные лица мелькают лишь в отдельных эпизодах, как подсобные персонажи.
Вот тут, уже во внешнем выражении писательницей главных персонажей романа, она сталкивается с непреодолимыми для нее препятствиями и делает ошибки. Беспартийный, аполитичный писатель, ни в какой мере не славословящий Сталина, не мог стать в 1939 году (точно указанное время действия) общепризнанным «лучшим русским писателем», оцененным самим Сталиным и близким ему. Алексей Толстой не был членом партии, но он выполнял ее заказ и, безусловно, славословил Сталина как в повести «Хлеб», так даже и в «Петре I», не говоря уже о его публицистических статьях, общественных выступлениях и личных отношениях. Подавляющее большинство других писателей подсоветской России – члены партии или во всяком случае «беспартийные большевики», «с энтузиазмом» выполняющие партийный заказ. Иначе быть не может.
Множество явных для бывшего подсоветского человека несуразностей можно отметить в описании быта тюрьмы, в которую попадает этот писатель. Такой тюрьмой могла быть «внутренняя» на самой Лубянке или «особый корпус» Бутырок, т. к. дело происходит в Москве. Друг-чекист доставляет ему туда Библию на английском языке. Ничего подобного быть не могло. Передача книг с воли в советские тюрьмы вообще, а в эти в особенности, строжайше запрещена и ни один начальник тюрьмы не может допустить подобной передачи. Он ответил бы за нее головой, даже если бы книгу давал крупный чекист, за которыми, как мы знаем, тоже идет слежка. А тем более Библию, да еще на английском языке. Чушь! Пищу в одиночные камеры передают через окошечко в двери, а не открывая всю дверь, как описывает Одоевцева. Ее герой-писатель выбрасывается из окна этой тюрьмы, что абсолютно невозможно, так все окна закрыты решетками и щитами. Самоубийцы прибегали раньше к другому способу – бросались с висячих галерей, заменяющих в «особом корпусе» Бутырок и в Ленинградском ДПЗ коридоры. Но теперь и там установлены высокие решетки (в тридцатых годах). Савинков выбросился из окна кабинета следователя, но не тюрьмы.
Но всё это в конце концов мелочи, хотя, конечно, беллетристу реалистического, даже бытового направления не стоит браться за описания незнакомой ему обстановки. Много важнее другое – вывод, который делает Ирина Одоевцева, разрешая поставленную перед собой проблему. Друг детства писателя, ставший крупным чекистом, предугадывая вторжение немцев, предлагает писателю, находящемуся в ссылке (тоже неувязка – в пограничную полосу не ссылают), перебежать к врагу, а через Германию – в свободный мир. Тут снова неувязка: этот разговор ведется в служебном помещении НКВД, где, как не может не знать крупный чекист, повсюду установлены тайные микрофоны. Писатель отказывается по недостаточно объясненным автором причинам. Не то это живущая в нем патриотическая традиция, не то просто маниловская мягкотелость. Последнее вернее, и свободы он не выбирает. Не в силах принять ее. Не хватает воли. Это сомнительно, но всё же допустимо для мягкотелого, поэтического интеллигента. Однако, в дальнейшем и сам его друг, «железный», безусловно волевой чекист и даже к концу книги маршал Советского Союза, награжденный всеми орденами, вполне сознавая свою обреченность, негласный смертный приговор, вынесенный ему Сталиным, тоже оказывается безвольным, расслабленным, всецело отдающимся течению. Он тоже думает о самоубийстве, не видя иного выхода, но не в состоянии переступить порог смерти, с которой играл всю свою жизнь.
Что же это? В ныне и пока подсоветской России воля сохранилась лишь у одного Сталина, а теперь, после его смерти, если верить Одоевцевой, окончательно испарилась? Действительность нам говорит обратное на каждом шагу, как в политической, общественной, так и в частной жизни. Ирина Одоевцева разрешила поставленную перед собой проблему по линии сторонников теории «кроликов» и «унтерменшей» – неполноценных личностей, в которые якобы превратились все русские люди. Ее отличие от кричащих это во весь голос публицистов лишь в том, что она облекла свои утверждения в беллетристическую форму. Сколь права она? В какой мере ее вывод совпадает с фактической правдой?
Самоубийства массовые Платтлинга, Дахау и Римини[135] – реальный факт. Это были избравшие свободу сильные, волевые люди. Предшествовавшие им три миллиона заявлений, поданных в штаб генерала Власова – тоже факт. Их подали сильные, волевые люди, не только избравшие свободу для себя, но и стремившиеся к борьбе, к подвигу за освобождение родины. Миллион новых эмигрантов, путем невероятных усилий прорвавшихся сквозь все заграждения, все сети репатриаций – тоже факт. Отказать этим людям в упорстве и воле нельзя, как нельзя отказать им в стремлении к свободе. Непрекращающийся поток перебежчиков, рискующих жизнью при очень малом шансе на выигрыш, порою приносящих в жертву свободе своих близких, прыгающих в неизвестность, т. к. отношение Запада к ним далеко еще не ясно – тоже реальный факт, и об отсутствии воли к свободе у этих людей спорить не приходится. Можно было бы привести еще много доводов против вывода Ирины Одоевцевой, но, пожалуй, хватит и этих.
О двух книгах
Передо мною две новых книги. Одна – роман «Оставь надежду навсегда» И. Одоевцевой (Издат. им. Чехова, 1953), другая – сборник рассказов Михаила Бойкова[136] «Сокровище сердец» (издание Фордгамского университета Русского Центра, тоже в Нью-Йорке). Содержание этих книг различно, как и их авторы, но есть в них и сходные черты, как это нередко бывает.
Сначала несколько слов об авторах. Ирина Одоевцева выехала из России в самом начале двадцатых годов, в эмиграции стяжала себе некоторую литературную известность (даже от «самого» Бунина похвалы удостоилась!), литературный труд для нее, насколько это известно автору данной статьи, приятное заполнение досуга. Михаил Бойков – новый эмигрант, не выехавший, но прорвавшийся с боем из советской России, литературного имени в широких кругах эмиграции пока еще не завоевавший, литературный труд, как это хорошо известно автору данной статьи, для него не только основная жизненная профессия, но глубоко владеющее им призвание.
Общее в их книгах то, что оба они пишут о современной подсоветской России, ее людях и, конечно, тюрьмах (которые М. Бойков имел возможность основательно изучить, как хорошо известно автору данной статьи), их переживаниях, как в тюрьме, так и на воле, их стремлениях, их моральном кредо и т. д. Кроме того, оба автора пишут по известному, принятому ими «рецепту».
Но тут-то и начинается их глубокое различие. «Рецепт» Ирины Одоевцевой очень сложен, вернее, у нее не один, а множество «рецептов», твердо установленных для каждого ее персонажа. Так, например, образ героини составлен из внешней красоты, темперамента, некоторой доли демонизма и щедро украшен костюмерными атрибутами. При составлении своих «рецептов», Одоевцева пользуется обычно широко известными и многократно испытанными в бульварных романах составными элементами.
«Рецепт» Михаила Бойкова прост, как формула дистиллированной воды: правда, одна голая правда, почерпнутая непосредственно из самой жизни. Больше ничего. Личный опыт, личные наблюдения и переживания – единственный материал, которым он пользуется. Всевозможных примесей он не только избегает, но решительно не допускает на написанные им страницы, тщательно фильтруя чистую воду жизненной правды подсоветского русского человека.