Михаил Соловьев – Живой свидетель (страница 6)

— Она правда хочет просто забрать ребёнка?

— Да.

— И всё?

— Для неё этого достаточно.

Денис нервно усмехнулся.

— Хорошо ей. А я что должен делать? Смотреть, как меня стирают за то, что я не там сел и не туда посмотрел?

Лев достал гермопакет с картой и положил на стол рядом с полоской смерти.

— Ты должен пока просто не исчезнуть раньше времени.

— Это у вас шутки такие?

— Это у нас статистика.

Он сказал это жёстче, чем хотел. Денис дёрнулся, но промолчал. Несколько минут они сидели молча. За стеной автомойка включала насосы, и тонкая вибрация шла по полу, как дрожь по зубам.

Лев смотрел на карту из вентиляции. Оплавленный край. Красная дорожка. Фрагмент строки. Чужой большой пакет всегда узнаётся по мелочам: не по печатям, не по грифу, а по качеству материала, по тому, как экономят на всём второстепенном и не экономят на главном. Эту карту делали не для районного дела и не для локальной подмены. У слишком крупных процедур всегда был особый пластик — тонкий, почти хрупкий, зато с такой дорожкой, которую нельзя было считать обычным сервисным оборудованием.

Денис вдруг потянулся к гермопакету.

— Дайте сюда.

Лев накрыл пакет ладонью раньше.

— Зачем?

— Затем, что из-за этой штуки всё и поехало. Вы сами слышали: она держит это как страховку. Уберём — и никто больше не будет за ней ходить.

— Будут. Уже ходят.

— А если я отнесу это сам? Скажу, что нашёл у вас. Что вы меня увели, а я вернул вещественное.

Вот он и появился — тот маленький человеческий шип, которого не хватало раньше. Не героизм и не трусость целиком. Простое желание договориться с мясорубкой на условиях, где первой перемелют не тебя.

Лев убрал пакет в сумку.

— Если отнесёшь это им, тебе не скажут спасибо. Тебе зададут два вопроса: что ты успел увидеть и кому уже рассказал. Потом решат, что дешевле.

— А вы откуда знаете, что дешевле?

Лев посмотрел на него и вспомнил совсем другое помещение: кабинет без окон, женщину с распухшими от бессонницы глазами и свою собственную подпись под формулой, после которой её версию события перевели в сомнительный остаток. Она тогда держала в руках детский ботинок в прозрачном пакете и всё спрашивала, почему предмет есть, а её показание уже недостаточно. Лев объяснил ей порядок так спокойно, будто разъяснял правила парковки. Через неделю её дело закрыли как неполную фиксацию. А ещё через месяц она пришла второй раз — уже тише, уже без ботинка, с пустыми руками, и в коридоре охранник не сразу сообразил, зачем она вообще вернулась.

— Потому что видел, как это делается, — сказал Лев.

Он встал, подошёл к окну и приподнял край жалюзи. Двор был пуст. Но пустота больше не успокаивала.

Нужно было решить быстро, пока у него ещё оставался хотя бы обломок статуса. Или сдать Дениса по службе, приложить карту как найденный след, сохранить право входа в систему и попробовать копать изнутри. Или признать, что изнутри ему уже не дадут ни копать, ни дышать, и уходить окончательно.

Выбор на самом деле был не между хорошим и плохим. Выбор был между разными способами проиграть себя.

Лев включил служебный терминал аварийной связи. Старый блок загудел, долго поднимал экран, потом всё-таки вывел форму идентификации. Код ещё принимался. Значит, его не обнулили полностью. Пока.

— Что вы делаете? — сразу насторожился Денис.

— Смотрю, осталось ли у меня окно для манёвра.

Он ввёл краткий запрос по линии смерти Корсун и почти сразу получил не ответ, а вызов из диспетчерского контура. Голос был вежливый, слишком вежливый для экстренной служебной связи.

— Лев Андреевич, подтверждаем получение вашей отметки. Вы вне маршрута уже три часа двадцать минут. Передайте свидетеля в ближайший приёмный узел внутреннего возврата. Адрес направлен в буфер.

— Кто санкционировал внутренний возврат? — спросил Лев.

Пауза длилась всего секунду.

— Решение принято по рисковому профилю дела. Вам не о чем беспокоиться.

Этого было достаточно. Нормальная система говорит номером. Подписью. Контуром ответственности. Эта говорила успокоением.

— Повторите идентификатор санкции, — сказал Лев.

— Лев Андреевич, — голос стал мягче, — не усложняйте своё положение. Свидетель по вашему маршруту с признаками дезориентации, отклонение подтверждено. Передайте объект, закройте отчёт, и рабочий статус будет сохранён до разбирательства.

Денис услышал слово «сохранён» и поднял голову. В комнате возникло то опасное молчание, когда человек почти готов поверить не вам, а той стороне, которая говорит спокойнее.

Лев отключил связь.

— Зря, — сказал Денис. — Хотя бы дослушали.

— Я дослушал.

— Они сказали, статус сохранят.

— Пока.

— А у вас есть что-то лучше?

Лев не ответил. В это время в буфер действительно пришёл адрес внутреннего возврата. Он открыл карточку и невольно усмехнулся: приёмный узел значился в здании, где ещё два года назад был пункт сервисной стерилизации оборудования. Не место, куда везут свидетеля. Место, где следы делают чистыми.

— Нет, — сказал он наконец. — Лучше у меня нет.

Денис сел на койку и закрыл лицо руками.

Через двадцать минут пришла Лада. Не постучала — открыла своим ключом. Значит, квартиру она знала или вычислила. Лев отметил это молча. У неё на щеке блестели снежные капли, в сумке прибавилось веса.

— За вами пока не сели, — сказала она вместо приветствия. — Но район уже подсвечен.

Она вытащила из сумки плоскую коробку из-под фильтров и поставила на стол. Внутри лежали детская фотография, старая тканевая метка с потускневшим номером родильного сектора и ещё один предмет — маленький белый браслет с выломанным замком.

Лев сразу понял, что смотрит на детский контур непрерывности. Такие ставили только в редких цепях, где одного взрослого подтверждения было недостаточно.

— Это его? — спросил он.

— Было его, — сказала Лада. — Сняли в ту ночь. Новый надели уже под чужим именем.

Денис смотрел на браслет как на заражённую вещь.

— Вы украли это откуда?

— Из пакета, в котором меня везли умирать, — ответила Лада. — Мне казалось, пригодится.

Теперь на столе лежали уже не просто следы. Смертная полоса, карта окна, детский браслет. Разрозненные вещи, каждая сама по себе слишком слабая, но вместе уже похожие на край большой конструкции.

Лев почувствовал то тяжёлое, неприятное ясновидение, которое приходит к оперативникам перед точкой невозврата. Назад уже не было. Не из-за страха. Просто то, что лежало на столе, отрезало прежний путь.

— Где ребёнок? — спросил он.

Лада покачала головой.

— Пока не скажу.

— Нам нужна цепь.

— Мне нужен сын.