Михаил Соловьев – Живой свидетель (страница 5)

— Говори быстро.

Лев положил полоску на стол.

— Если это закреплённая смерть, а вы стоите передо мной, значит, либо пакет грязный, либо вас провели вторым телом. Но Денис видел вас внутри окна. Живую. Это уже не частная подмена.

— Не частная, — сказала она.

— Тогда зачем вас умертвили?

Лада усмехнулась без всякого тепла.

— Меня не умертвили. Меня убрали из расчёта. Это разные вещи.

Она говорила спокойно, и от этого было особенно не по себе.

— Когда смерть закреплена правильно, человек назад не возвращается, — продолжила она. — Не оттого, что нельзя дышать. Просто всё вокруг перестаёт тебя держать. Больница не принимает. Терминал не видит. Камера отмечает как конфликтный объект. Любой, кто подтверждает, что видел тебя живой, портит собственную цепь. Я не гражданка. Я ошибка рендера.

Денис сглотнул. Лев видел, как у него мелко трясутся пальцы.

— Почему вы не вышли раньше? — спросил он.

— Чтобы что? Чтобы встать перед узлом и сказать: здравствуйте, я та самая женщина, которую вы уже законно похоронили? Через пятнадцать минут меня бы объявили подделкой. Через час нашли бы троих чистых свидетелей, которые подтвердят мою смерть ещё раз. Через сутки моя живая версия считалась бы токсичной для любого дела.

Она сказала это буднично, как говорят о сломанной сантехнике. От этого давило ещё сильнее.

Лев шагнул ближе.

— В окне был ребёнок.

Только тут у неё дрогнуло лицо. Не сильно. Но достаточно.

— Был.

— Кто он вам?

Лада долго не отвечала. Потом сказала:

— Мой сын.

Денис выдохнул так громко, что сам испугался.

— Значит, дело было не в наследстве.

— Конечно нет, — сказала Лада.

Она наконец села на край стола, будто силы закончились именно на этой фразе.

— Они пришли ко мне за два дня до окна. Сначала мягко. Просили подписать перевод участия в закрытой процедуре. Говорили, что это техническая замена состава. Ничего для меня не изменится, только подписи, график, порядок входа. Я отказалась. Тогда мне объяснили иначе. Сказали, что если я сорву процедуру, ребёнок всё равно пройдёт без меня. Только уже не как мой.

В комнате стало слышно, как за стеной дребезжит старый трубопровод.

— Почему именно ребёнок? — спросил Лев.

— Потому что он был нужен живым узлом старой цепочки.

Она поймала его взгляд и добавила:

— Не делай лицо человека, который сейчас начнёт думать схемой. Мне всё равно, как вы это у себя называете. Они не могли провести то, что собирались, пока я жива и пока мальчик числится в моей линии.

Денис вдруг сказал:

— Я не помню мальчика. Я помню только, что он сидел тихо.

— Этого достаточно, — ответила Лада. — Он всегда сидит тихо, когда понимает, что взрослые делают с ним что-то необратимое.

Лев почувствовал, как в нём поднимается привычный холод работы: желание быстро разложить факты, найти ход, собрать маршрут. Пришлось специально притормозить себя. Здесь перед ним была не схема. Здесь была женщина, которую законно вычеркнули из мира и заставили жить в щели между стенами.

— У вас есть что-то от той ночи? — спросил он.

Лада посмотрела на него так, будто вопроса другого и не могло быть.

— Есть. Именно поэтому я ещё жива.

Она подошла к вентиляционной решётке, сняла её без инструмента и достала из полости плоский гермопакет. Внутри лежала узкая прозрачная карта с оплавленным краем и тусклой красной дорожкой посередине.

— Я вырвала это, когда поняла, что меня будут выводить через санитарный коридор, — сказала она. — Один из операторов решил, что я уже в седативном провале. Ошибся. Половина там сгорела, но метка окна осталась.

Лев взял карту осторожно, как стекло.

На ней действительно что-то уцелело: хвост реестровой строки, кусок времени входа и фрагмент идентификатора, закрытый на две трети.

Этого было мало, чтобы доказать что-либо официально. Но достаточно, чтобы понять: у Лады в руках не память и не рассказ. У неё был кусок самой процедуры.

За окном коротко вспыхнул белый свет. Не у них — на улице, во дворе. Кто-то скользнул фонарём по фасаду.

Лада уже убирала вещи в сумку.

— Вас довели сюда быстрее, чем я рассчитывала, — сказала она. — Значит, вы засвечены.

— Тогда идём вместе, — сказал Лев.

— Нет. Я иду за ребёнком.

— А мы?

Она застегнула сумку.

— А вы, если не совсем бесполезны, постараетесь сначала понять, что прятали под моей смертью. Только потом решите, спасаете вы меня, мальчика или себя.

Лев поднял карту.

— Вы сказали: это не из-за вас.

Лада открыла дверь на запасную лестницу.

— Моя смерть была не событием, — сказала она. — Она была крышкой. Под ней проводили кое-что большее.

Глава 5. Первый выбор

Из корпуса они вышли разными путями.

Лада спустилась по служебной лестнице и исчезла во дворе раньше, чем Денис успел спросить, не бросает ли она их нарочно. Лев увёл его через прачечный блок, где ещё сохранились старые тележки для белья и скользкий от пара пол. На улицу они вышли в соседнем квартале, под вывеской круглосуточного магазина, торгующего поддельными фильтрами для домашних медсистем.

Денис молчал почти до остановки. Потом сказал:

— Она сумасшедшая.

— Нет.

— Она даже не спросила, кто я.

— Спросила. Ей хватило одного взгляда.

Лев не добавил, что и ему самому хватило. Лада Корсун не выглядела человеком, который восемь месяцев прятался в надежде однажды добиться справедливости. Она выглядела человеком, который пережил уже слишком многое, чтобы верить в красивый порядок восстановления. Такие идут не в суд и не в эфир. Такие идут только за своим.

Они доехали до промзоны на северной окраине, где у Льва когда-то был резервный ключ от служебной квартиры-наблюдателя. Ключ всё ещё подошёл, но внутри давно жили не люди, а усталость и пыль. Маленькая однушка над автомойкой, койка у стены, стол, древний холодильник, тёмное окно на железнодорожные пути. Место, куда приезжают не отдыхать, а переждать плохую фазу.

Денис, едва войдя, первым делом проверил, ловит ли связь. Не нашёл сеть, зло бросил телефон на стол и только потом спросил: