Михаил Соловьев – Живой свидетель (страница 4)

Лев выбросил вниз сумку, перелез первым, повис на руках и мягко спрыгнул на козырёк. Жесть глухо отозвалась под подошвами. Он поднял голову. Денис так и стоял в проёме — белый, злой, дрожащий не от холода, а от унижения. Леву это даже помогло: злость иногда держит лучше мужества.

— Давай.

Денис перелез неловко, чуть не сорвался, ударился коленом о край и всё-таки рухнул рядом. За спиной, на лестнице, кто-то коротко сказал в рацию:

— Верхний уровень. Двое. Не шуметь.

Лев уже был у края козырька. Во двор выходить не стал. Повёл Дениса вдоль карниза, через технический балкон, потом вниз по наружной лестнице, где ступени покрывала корка старой соли. Они выбрались на соседний переулок, пересекли полупустую стоянку и только у промёрзшего рынка позволили себе замедлиться.

Денис сгибался на ходу, прижимая руку к ушибленному колену.

— Я больше не могу, — сказал он. — Хватит. Отдайте меня.

— Кому?

— Хоть кому. Нормальным. Службе. Не этим.

Лев остановился так резко, что Денис едва в него не врезался.

— Нормальные уже прислали тех, кто шёл по лестнице без сирены и без протокола задержания.

— А если это вообще из-за вас? — почти зло сказал Денис. — Откуда мне знать? Может, вы и раньше на таких работали.

Лев посмотрел на него и ничего не ответил. Худшая часть таких слов была не в том, что они били мимо. Худшая — в том, что часть удара всё равно приходилась точно в кость.

До утра оставалось ещё несколько часов, но город уже вошёл в серое рабочее оцепенение. По широкому проспекту тянулись ранние автобусы, у аптечных автоматов стояли люди в куртках поверх больничных рубах, на углу ларька женщина ругалась с курьером, который привёз не тот пакет охлаждения для домашней капсулы. Всё шло своим порядком, и от этого становилось только хуже. Когда за тобой начинают искать тихо, мир вокруг делается особенно законным.

Лев увёл Дениса в подземный переход и только там разрешил сесть. Достал полоску, снова посмотрел на мутную строку.

Закреплённая смерть. Корсун Лада Игоревна.

Ни адреса. Ни сектора. Только дата, код фиксации и короткая метка происхождения: Б-17/берег.

Этого было мало для человека со стороны. Но Лев слишком долго работал в сопровождении. Береговой индекс ставили, когда событие прогоняли через старый медицинский контур у речного отстойника: дешёвые палаты, полумёртвые камеры, технические окна, через которые раньше проводили тяжёлые ночные фиксации, пока город не решил делать вид, будто такой способ больше не существует.

Он убрал полоску.

— Куда теперь? — спросил Денис.

— На берег.

— Вы даже не знаете, жива ли она.

— Знаю, что мёртвые не входят последними в закрытое окно.

Денис отвернулся. Несколько секунд молчал, потом сказал глухо:

— Я не должен был вам говорить про неё.

— Уже поздно.

— Я не про это.

Лев ждал.

— Когда они нас у моста резали, — сказал Денис, не поднимая глаз, — я видел, что у одного была не служебная метка. Частная. Я её узнал. Такой же контур стоит на пакете лечения моей матери. Если я сейчас исчезну совсем, сестра не вытянет её одна.

Теперь он говорил уже ближе к правде. Не благородный страх за семью. Простой счёт. У кого хватит денег. Кто доживёт до следующей процедуры. Лев кивнул.

— Тогда тем более не выходи к ним.

Они добрались до речного сектора пешком и на двух сменах общественного транспорта, избегая узлов, где нужно было прикладывать допуск. Берег оказался таким же, каким Лев его помнил: длинные склады, старые насосные станции, дешёвые гостиницы для родственников при бывших клиниках, чёрная вода за бетонным парапетом и ветер, который всегда пах железом.

Нужное здание стояло в глубине двора за сетчатым забором. Табличку с него сняли давно, но по форме окон и тупому, слишком чистому фасаду Лев узнал бывший восстановительный корпус. Сейчас он числился закрытым на реконструкцию, а значит — никому не принадлежал настолько, чтобы туда нельзя было прятать живых мертвецов.

— Вы серьёзно? — спросил Денис. — Мы просто зайдём?

— Нет. Мы сначала посмотрим, кто выйдет.

Они простояли во дворе почти сорок минут, прячась за пустым рефрижератором с выцветшей рекламой медпитания. За это время к корпусу подъехал один микроавтобус без маркировки, выгрузил ящики с фильтрами и уехал. В соседнем окне за шторой мелькнула тень. На третьем этаже на минуту открылся форточный створ. Женская рука вытряхнула наружу воду из тазика и сразу исчезла.

Лев ждал бы дольше, но Денис начал дрожать так сильно, что это уже стало заметно. Не театрально — телом. Лев понял, что ещё полчаса, и парень сорвётся, начнёт говорить вслух или побежит. Тогда он пошёл к служебному входу.

Замок на двери был новый. Зато коробка — старая. Он присел, провёл пальцем вдоль щели, нашёл провод сервопривода и прижал к нему пластиковую карту из аварийного набора. Магнит не сработал, но замок моргнул в диагностический режим. Этого хватило.

Внутри пахло моющим средством, влажной штукатуркой и больничной тишиной. Настоящая больница шумит. Эта притворялась пустой.

На первом этаже никого не было. На посту охраны — пустая кружка, кипятильник, старый журнал. Лев прошёл по коридору, заглянул в процедурную, в комнату хранения расходников, в мёртвый физиокабинет. На втором этаже услышал шаги и остановился.

— Дальше не иди, — сказала женщина из полутёмного пролёта. — Я тебя вижу.

Голос был хриплый, экономный. Не испуганный.

Лев медленно поднял руки, показывая, что в правой только фонарь, а в левой ничего.

— Мне нужна Лада Корсун.

— Она умерла.

— У меня есть полоса её смерти.

— Тогда тем более.

Она вышла ровно настолько, чтобы на лицо лёг свет из разбитого окна. Денис, который всё-таки поднялся следом, коротко ахнул за спиной Льва и сразу прижал ладонь ко рту.

Женщина была худая, почти жёсткая от худобы. Волосы обрезаны неровно, будто под нож. На левой щеке старый белый шрам, который тянул кожу к виску. На запястье — след от сорванной госпитальной ленты. Обычное лицо, если не считать одного: на нём не было никакого выражения человека, случайно вернувшегося из смерти. По ней было видно: со своей смертью она давно свыклась и таскала её за собой как тяжёлую сумку.

В руке у неё был компактный электрический шокер промышленного типа.

— Ты был там, — сказала она Денису.

Он кивнул раньше, чем успел испугаться этого кивка.

— Я вас видел, — прошептал он. — За стеклом.

— Тогда ты глупее, чем кажешься. Надо было забыть.

Лев вытащил полоску и не подходя показал ей.

— Мне не нужен скандал. Мне нужно понять, что выносили под вашей смертью.

Женщина посмотрела не на полоску, а на него.

— Кто ты такой?

— Сопровождение второго контура. Было.

— А теперь?

— Теперь у меня на хвосте тихая группа без протокола и свидетель, которого хотели оставить живым, но негодным.

Она ещё секунду смотрела на него, потом чуть опустила шокер.

— Закрой дверь, — сказала она. — И если за вами тянется метка, я сначала вырублю тебя, а потом уйду.

Помещение за лестницей оказалось бывшей комнатой сестринского персонала. На подоконнике стояли две банки с кипячёной водой, маленькая плитка, сумка с лекарствами без маркировки. В углу — узкий матрас. Никакого тайного штаба. Просто место, где человек, которого не должно быть, пытается дожить до следующего дня.

Лада не села. Держалась у стены.