Михаил Соловьев – С пятницы на понедельник (страница 2)

Жена увидела это. Дочка плачет, а он стоит в прихожей с кривой миролюбивой улыбкой человека, который сам не понимает, насколько страшный. В этом и было самое худшее. Не скандал. Не мат. Не разбитая посуда. А то, что ребёнок уже реагирует на него как на опасность, а он всё ещё пробует пройти в дом по старой схеме: улыбнулся, и вроде не так страшно.

Жена быстро подошла, подхватила дочку на плечи, хотя та уже была большая для такого движения, и почти силой увела её в комнату.

– Ложись, я сейчас приду, – сказала она дочке.

Потом вернулась и закрыла дверь на кухню.

– Ты это видел? – спросила она.

– Да ладно тебе, – начал он и сразу понял, что зря. – Я ж не…

– Нет, – перебила она. – Ты видел, как она на тебя смотрит?

Он опустил глаза, потом снова поднял и в который раз за последние месяцы попытался сыграть в человека, который всё ещё может удержать разговор словами.

– Я устал просто. Объект тяжёлый. Сорвались немного. Я ж дома.

– Ты всегда “дома”, – сказала она. – Только тебя дома нет.

Он сел на табурет, локти поставил на колени, провёл ладонями по лицу. В кухне горела одна лампа над столом. На столе стояла детская кружка с недопитым компотом. В раковине – сковорода. В холодильнике гудел мотор. Всё это было так обычно, что в какой‑то момент даже появилось чувство, будто они уже проходили ровно эту сцену много раз и дальше будет тот же текст: она скажет, что больше не может, он скажет, что понял, ляжет, проспится, завтра поможет с детьми, потом неделю походит ровно – и всё сначала.

Но в этот вечер было не так. Потому что плач дочери уже прозвучал. Он был в кухне, даже когда она замолчала за стеной.

– У тебя сыну полгода, – сказала жена. – Полгода. Ты думаешь, он ничего не понимает, потому что маленький? А она понимает уже всё.

– Я исправлюсь, – сказал он.

Это слово прозвучало так жалко, что он сам отвёл глаза.

– Ты не исправишься сегодня ночью, – ответила жена. – И завтра тоже. И послезавтра. Ты всё время говоришь так, будто жизнь – это объект, где можно задержать сдачу на неделю.

Он хотел вспылить, сказать, что она тоже не понимает, как его давит работа, деньги, люди, то, что всё время надо быть в форме. Но внутри уже шевелилось знание: сейчас он защищает не себя, а возможность не смотреть на себя прямо.

Той ночью он лёг на край дивана в кухне. Не потому что выгнали. Просто сам не пошёл в спальню. Лежал, смотрел в потолок и слышал через стену, как жена ходит к младшему, шепчет что‑то дочке, открывает комод. Тогда он ещё не понял, что она уже начала собирать жизнь по кускам, пока он лежит и убеждает себя, что это просто тяжёлый вечер.

Глава 3. Утро у школы

У школы он стоял не в первый раз и каждый раз чувствовал себя человеком, который пришёл не на своё место. Не потому, что отцы там лишние. А потому, что нормальные отцы подходят к школе как к делу: привели, попрощались, пошли дальше. А он каждый раз приходил как на проверку – если жена разрешила увидеться, если дочка не отвернётся, если сам он сегодня выглядит нормально.

Школа была через два двора от дома матери жены. До звонка оставалось минут десять. У крыльца толпились дети в куртках, кто‑то уже в форме, кто‑то ещё в шапке набекрень. Матери поправляли воротники, проверяли сменку, ругались на варежки. Отцы были редкими и короткими: привёз, отдал, ушёл. Он стоял у ограды чуть в стороне, чтобы не маячить посреди потока.

Дочка заметила его первой, но не побежала. Сначала остановилась возле матери, посмотрела на него, потом на её лицо. Это и было теперь у них первым движением – не “папа пришёл”, а маленькая проверка на безопасность.

– Иди, – сказала жена.

Дочка подошла не сразу. Рюкзак на двух лямках, шапка натянута до бровей. Он наклонился, хотел поцеловать в висок, но почувствовал себя неловко и просто поправил ей воротник.

– Как школа? – спросил он.

– Нормально.

– Контрольную написала?

– Ещё не было.

Разговор шёл по поверхности. Она отвечала, не отворачиваясь, но всё время как будто слушала не только слова, а его лицо, дыхание, паузы между фразами. Детям не надо долго объяснять, когда взрослый сегодня спокойный, а когда просто держится на остатке.

– Ты завтракала? – спросил он.

Она кивнула.

– А ты?

Он усмехнулся.

– Потом.

Она посмотрела на него внимательнее.

– Ты сегодня не пил?

Это было сказано так тихо, что рядом никто не услышал бы. Но ему показалось, будто весь школьный двор повернулся на эту фразу.

– Нет, – сказал он.

– Точно?

– Точно.

Она ещё секунду смотрела ему в лицо. Потом кивнула, как будто внутри поставила галочку. И только после этого чуть ближе подошла к нему плечом. Для любого другого это был бы пустяк. Для него – почти дар.

Жена стояла в двух шагах и делала вид, что смотрит на расписание возле двери. Он знал этот её вид. Она не вмешивалась, но не выпускала ситуацию из рук. Не из злости. Из опыта.

– Нам на кружок сказали сдать до пятницы, – сказала дочка. – Там не очень много.

Он сразу напрягся. Не из‑за суммы даже. Из‑за самого механизма разговора. Любой вопрос о деньгах теперь был как стук в слабое место.

– Сколько?

Она назвала.

Сумма была не страшная. Но страшным было то, что внутри него мгновенно началось: прикинуть, что в кошельке, сколько осталось с подработки, когда будет аванс, можно ли до пятницы, а если не до пятницы, то как сказать так, чтобы не прозвучать мелко. И на этом фоне он вдруг поймал ещё одну, более мерзкую мысль: как быстро в нём всё сжимается при любом детском “надо”. Не потому, что не любит. А потому что каждое “надо” сразу стучит во всё остальное, что он давно не держит.

– Сдам, – сказал он.

Дочка промолчала. Потом сказала:

– Ладно.

Не поверила и не обвинила. Просто приняла как одну из версий будущего. И это “ладно” ударило сильнее, чем если бы попросила не врать.

Прозвенел первый звонок. Дети пошли внутрь. Она шагнула к дверям, потом вдруг обернулась и быстро обняла его за пояс. На секунду. Потом сразу отпустила и побежала. Он остался смотреть ей вслед, пока она не скрылась в стеклянных дверях.

– Ты сам слышишь, как говоришь? – спросила жена, когда они остались вдвоём.

– Что?

– “Сдам”. Как будто сам себе уже отсрочку выписал.

Он хотел ответить грубо, что не ей судить. Что он вообще пришёл, что стоит тут, что не спит после смен, что пытается. Но вместо этого просто сунул руки в карманы.

– Я принесу, – сказал он уже без нажима.

Жена посмотрела на него долго, устало.

– Дело не в кружке. Дело в том, что она уже спрашивает тебя с порога, пил ты или нет. Ты это понимаешь?

Он кивнул.

– Нет, – сказала она. – Понять – это когда тебе от этого нельзя дальше жить как раньше. А ты пока просто киваешь.

Она развернулась и пошла к выходу со двора. Он остался у ограды. У крыльца техничка выставила ведро, из дверей вынесли коробку со сменкой, какая-то мать на ходу застёгивала сыну сапог и уже говорила в телефон. Обычное школьное утро быстро затянуло их разговор, как вода затягивает след на грязи. Только у него в пальцах ещё стояло то короткое движение дочкиной головы: сначала посмотреть на мать, потом на него.

Глава 4. Человек, который его позвал

Я позвал его не из жалости. И не потому, что очень уж верил в человеческое исправление. Просто я знал, что он умеет работать. Руки у него были. Голова была, когда трезвый. На оптике он схватывал быстро, не путал цвета, не мялся на инструменте, мог держать темп и не истерить на сыром объекте. Таких не так много, как людям со стороны кажется.

Я звал его и раньше, когда ещё сам больше шабашил. Он то соглашался, то сливался, то говорил, что “сейчас не время”. Потом у нас появилась фирма, более‑менее постоянные объекты, и я решил попробовать ещё раз. Уже не в подработку, а по‑нормальному: в бригаду, в график, в ответственность. Это был не жест спасателя. Это был деловой риск, в котором всё равно есть человеческий хвост. Потому что если приводишь человека по знакомству, ты приводишь не только его руки. Ты приводишь на объект и его слабость.