Михаил Соловьев – С пятницы на понедельник (страница 1)

Михаил Соловьев

С пятницы на понедельник

Глава 1. Пустая квартира

Он проснулся не от будильника, а от сухости. Во рту было так, будто ночью он спал не дома, а на пыльном перекрытии, где весь день штробили стену и резали короб болгаркой. Язык лип к нёбу. Горло саднило. Телефон где‑то под кроватью коротко завибрировал, ударился о ламинат и затих. Через несколько секунд снова дрогнул. Он лежал лицом к стене и ещё немного делал вид, что если не шевелиться, утро не начнётся. Так бывало уже не раз: проснёшься тяжёлый, с ватной головой, полежишь, вспомнишь, какой день, и сразу понимаешь, можно ли выждать. Но сегодня в голове сначала не было даже дня. Был только запах.

В комнате стоял тёплый, вчерашний, кислый воздух. Не просто перегар. Смесь открытой бутылки, несъеденного хлеба, мокрой одежды и ночного пота. Этот запах не пугал его уже давно, но сегодня он словно вылез вперёд, потому что вокруг было слишком тихо. Не квартирная утренняя тишина, когда кто‑то уже ходит в ванной, ставит чайник или ищет носок у двери. Пустая. От неё он и открыл глаза.

Свет из окна был уже не ранний. Серый, рабочий, тот, при котором на объекте никто не пьёт чай на поддонах – уже тянут времянку, ругаются у щита и кроют тех, кто опять не пришёл вовремя. Он сел резко и тут же понял, что зря: комната качнулась, не сильно, но достаточно, чтобы он выругался и сжал ладонью край матраса.

Телефон снова завибрировал под кроватью. Он нагнулся, нащупал его не сразу, вытащил за край чехла. На экране вспыхнули пропущенные: Славик, “Прораб”, “Охрана”, снова Славик, потом без имени – жена. Ещё раз Славик. И время. Поздно.

Он уставился на цифры, будто они могли отыграть назад, если смотреть дольше. В груди разом включилось всё: тяжесть, тошнота, злость на себя, желание немедленно куда‑то бежать и одновременно лечь обратно. Он провёл ладонью по лицу. Щетина шуршала сухо. На тумбочке стояли пассатижи, рулетка, таблетка от изжоги без блистера и полстакана воды, где плавала крошка. Пассатижи он зачем‑то принёс вечером из сумки домой и положил рядом, как будто дома ему тоже могло понадобиться что‑то пережать.

Он встал. Подошвы обожгло холодом ламината. Куртка на стуле была его, рабочая, с белой полосой на спине и старым пятном пены возле молнии. Под стулом стояли ботинки. Всё привычное. Только коридор за дверью был слишком тёмный и ровный.

Он вышел и сразу посмотрел на вешалку. Его куртка – на месте. Женина – нет. На крючке, где обычно болталась её сумка, пусто. Внизу, у обувницы, где дети всё время сваливали шапки, варежки, какой‑то пакет с пластмассовым пистолетом или лопаткой, – пустой коврик и песок по краю. Он присел, будто снизу мог увидеть что‑то иначе. Ничего.

На кухне добило не то, что на столе не было кружек. Добило, что на столе была ровно одна кружка – его, со сколотой ручкой. И в сушилке над раковиной стояла одна глубокая тарелка. Не “все ушли утром и не успели убрать”, а именно одна. На подоконнике не было пластикового горшка, в котором жена держала какой‑то неприхотливый цветок и смеялась, что он живучее их всех. На холодильнике не было ни детских магнитов, ни рисунка, ни списка “молоко / хлеб / памперсы”. Он открыл дверцу и увидел пустые, чистые полки. Внизу стояла только его бутылка минералки и горчица у дверцы. Даже детские йогурты исчезли. Даже пакет с замороженными пельменями, которые всегда лежали “на крайний случай”.

Он закрыл холодильник и не сразу понял, что стоит, держась пальцами за край дверцы. Потом пошёл в детскую. Дверь была приоткрыта. Матрас лежал голый. Без простыни. На стене остались чуть более светлые прямоугольники там, где висели рисунки. Ящик под кроватью выдвинут. Пустой. Он сел на корточки и сунул руку в угол, где всегда закатывались детали от конструктора. Пыль. Ни одной пластмассовой мелочи. Будто и не было никакой комнаты, а стояло помещение, которое только собираются сдавать.

Телефон завибрировал снова. На этот раз Славик. Он ответил сразу.

– Ты где? – спросил Славик.

Не заорал. Именно это и было хуже.

– Дома, – сказал он и сам услышал, какой у него голос. Будто всю ночь не спал и пил воду из батареи.

– Дома, – повторил Славик. – А у нас понедельник. Приёмка по этажам. Ты в курсе?

Он хотел сказать что угодно: что давление, что не услышал будильник, что ночью жене было плохо, что ребёнок кричал. Любое, только не правду. Но в квартире было так пусто, что врать даже мысленно не получалось.

– Сейчас выеду, – сказал он.

В трубке стало тихо. Потом Славик выдохнул.

– Ты сначала приди в себя. Мне на площадке герой с кислой мордой не нужен. Или в девять сорок пять ты на объекте и в состоянии, или идёшь к руководству. Понял?

– Понял.

– Не понял ты ни хрена, – сказал Славик уже почти без злости, как уставший человек. – Но шанс у тебя один. Всё.

Гудки.

Он ещё немного подержал телефон у уха, потом опустил руку. На столе лежала бумажка. Он не сразу её заметил, потому что она была положена не посреди стола, а к стене, там, где жена обычно оставляла списки. Почерк её. “Коммуналка на столе. Дети в порядке. Не приезжай. Пиши, когда трезвый.” Под бумажкой – несколько купюр, сложенных вдвое.

Он сел и пересчитал их. Не потому, что думал, что стало больше. Просто пальцы сами пошли по краям. Денег хватало на ближайший платёж. На жизнь они не были. Это было не “держи, не пропади”. Это было “за квартиру заплати, чтобы ещё и это не рухнуло”. Он положил купюры обратно и вдруг впервые за утро почувствовал не тошноту, не злость, а страх. Не от того, что ушла. От того, как спокойно ушла.

В ванной его добила полка. Бритва – на месте. Щётка – его. Детской маленькой щётки нет. Пачки подгузников под раковиной нет. Сиропа, которым младшему сбивали температуру, нет. В корзине для белья – только его футболка и рабочие штаны. Ничего чужого. Жена собиралась не на обиде. На решении.

Он оделся быстро, но не собранно. Сначала натянул ботинки не до конца, потом сел и перевязал шнурки как надо. Сумку поставил на стул, открыл молнию и зачем‑то проверил, лежат ли там бокорезы и изолента, будто сегодня на объекте всё ещё может пойти как обычно. Пассатижи, рулетка, нож, пауэрбанк без кабеля, старые перчатки, новая пачка стяжек. Всё на месте. В этой сумке был порядок. В жизни – уже нет.

У выхода он ещё раз оглянулся. Не на мебель, не на вещи. На воздух комнаты. Пустой. В коридоре щёлкнул замок, когда он потянул дверь. Этот звук и был утром. Не звонок Славика, не записка, не холодильник. Замок. Дом уже был не дом, а место, где остались его ботинки, инструменты и долг.

Во дворе он остановился возле песочницы и поднял голову на окна квартиры. Шторы были чуть раскрыты. Окно на кухне закрыто. За стеклом – ничего. Он полез в карман за сигаретами, не нашёл, выругался и пошёл к остановке пешком. Автобус подходил, он видел его издалека, но не побежал. Бежать в такое утро значило делать вид, что ещё можно успеть в прежнюю жизнь. А он уже знал: туда не успевает никто.

Глава 2. Перед тем как она ушла

За несколько дней до этого утра он ещё делал вид, что всё как‑то держится. Не хорошо, не крепко – просто держится. Они жили на одной кухне, спали в одной комнате, ребёнок плакал ночами, дочка собиралась в школу, жена ходила в магазин с тем лицом, с каким люди ходят к стоматологу: всё равно надо. И при этом уже давно было ясно, что каждое утро в квартире начинается не с “как дела”, а с проверки – в каком он сегодня состоянии.

В тот вечер он пришёл поздно. Не совсем пьяный, но уже в том виде, когда человек ещё строит фразы и улыбается, а рядом с ним становится холодно. От него пахло не сильным перегаром, а той сладкой примесью, которая появляется, когда пьянка идёт не первый час и в ней уже есть усталость. Он открыл дверь тихо, как будто от этого можно было пройти незаметно. Куртку снял не сразу, сначала остановился в прихожей, прислушался. В детской горел ночник. На кухне стукнула ложка. Значит, жена не спит.

– Ты где был? – спросила она, когда он вошёл.

Не громко. Просто спросила.

– Работа, – сказал он и улыбнулся той своей улыбкой, которой сам потом стыдился, но в моменте ничего лучше не находил. Будто можно улыбнуться и все поймут: да, вышло криво, но я свой, не убегайте.

Жена смотрела на него секунду дольше обычного.

– Работа где?

– Ну… заехали потом, – сказал он. – С ребятами.

– С какими?

Он пожал плечами. Это уже была ложь не по содержанию, а по интонации. Когда человек отвечает не потому, что верит в ответ, а потому что пауза становится слишком длинной.

Дочка вышла в коридор в футболке и тонких колготках. Волосы у неё были собраны кое‑как, видно, уже укладывали. Она сначала посмотрела на мать, потом на него. И сразу всё поняла. Детям в таких семьях не нужно много признаков. Им хватает одного взгляда, одной улыбки, одного запаха на расстоянии.

– Пап… – сказала она и не договорила.

Её нижняя губа дрогнула. Он шагнул к ней, хотел сказать что‑то вроде “всё нормально”, даже руку потянул, но она заплакала сразу, резко, без подготовки, как плачут дети не от каприза, а от страха. Не заорала – просто лицо у неё смялось и пошли слёзы. Он замер. И именно в этот момент ещё держал на лице ту самую жалкую улыбку, как будто не успел её убрать.