Михаил Соловьев – С пятницы на понедельник (страница 4)

У бухгалтерии стояли двое из других бригад. Один держал папку с больничным, второй ждал аванс. Они кивнули ему, но разговаривать не стали. В конторе пахло мокрыми куртками, дешёвым кофе и принтером. Женщина за стеклом спросила фамилию и быстро нашла строку.

– Двенадцать смен. Подпись.

Он посмотрел на сумму. Не маленькую в абсолюте, а именно оскорбительно маленькую для человека, который уже успел разогнать внутри себя ощущение, что ему сейчас дадут хоть какой-то воздух. Бумага лежала перед ним ровно, как обвинение.

– Это всё? – спросил он.

– Фактически отработанное, – сказала женщина.

– Ясно.

Он подписал. Забрал деньги. Вышел в коридор и там пересчитал ещё раз. Сумма не изменилась. Но обида уже пошла. Она всегда начиналась не с крика, а с этого странного покалывания в груди: меня не услышали, меня не учли, меня посчитали не так. Хотя посчитали как раз правильно. Это он сам всё время жил неправильно.

С этими деньгами он мог бы просто уйти. Сесть на автобус, поехать в комнату, лечь и хотя бы не усугублять. Но вместо этого достал телефон и набрал директору. Трубку не взяли. Он позвонил ещё раз. Потом ещё. На четвёртый директор перезвонил сам.

– Да.

– Я по расчёту, – сказал он. – Там мало.

На том конце секунду молчали.

– Ты сколько дней отработал? – спросил директор.

– Двенадцать.

– А сколько дней тебя не было?

Он помолчал.

– Не в этом дело.

– Именно в этом.

Голос был спокойный. И именно этим унижал сильнее. Если бы директор орал, можно было бы внутри себя подняться в ответ. А тут был просто человек, который говорит арифметику.

– Я вас не кинул, – сказал он, сам не понимая, зачем несёт эту явную чушь.

– Нет? – спросил директор. – Тогда кто пропал на неделю, не брал трубки и подвесил бригаду на объекте? Ты сейчас не мне звонишь про мало. Ты себе звонишь. Всё, разговор окончен.

Телефон отключился. Он стоял в коридоре с купюрами в руке и чувствовал, что лицо у него сейчас опять расползётся в эту его улыбку. Так бывало, когда внутри уже стыдно, но наружу ты всё ещё пытаешься выставить себя человеком, которого просто недооценили.

На улице возле конторы он увидел машину такси. И тут же пошёл к стоянке. Не потому, что хотел работать. А потому, что такси всегда было его запасным коридором. Когда рушилась одна жизнь, можно было сделать вид, что есть хотя бы ещё одна. Покатать ночью людей, насобирать мелочи, отложить разговоры до утра.

На стоянке диспетчер Костя посмотрел на него одним взглядом и всё понял.

– Опять? – спросил он.

– Я в смену могу.

– Можешь. Только потом не начинай.

Он дал ему ключи от машины. Он сел за руль, завёл двигатель, выехал со стоянки и минут двадцать даже катал. Взял двух пассажиров с вокзала, отвёз женщину с пакетами до спального района, потом стоял на светофоре и вдруг понял, что ненавидит всё вокруг: чужие лица в зеркале, запах дешёвого освежителя, голос навигатора, своё отражение в стекле. Словно ему и здесь кто-то должен больше, чем он уже просрал сам.

На третьем заказе пассажир, молодой парень в спортивной куртке, спросил:

– Брат, можно музыку потише?

И он неожиданно резко ответил:

– Тебе что, мешает?

Парень посмотрел в зеркало и больше ничего не сказал. Доехали молча. После этого он съехал на заправку, заглушил мотор и долго сидел, положив руки на руль. Пальцы у него дрожали. От злости, от стыда, от остатка отходняка – он уже сам не различал.

Косте он потом ключи вернул молча. Тот даже спорить не стал.

– Домой иди, – сказал только. – В таком виде ты и тут всё просрёшь.

Он вышел со стоянки с теми же деньгами за двенадцать смен, с пустым чувством в желудке и с очень ясной мыслью, от которой стало холодно: он умеет сливать уже не только хорошее. Он и запасные выходы тоже сливает.

Он ещё постоял у стоянки, прежде чем идти к остановке. Машины заходили и выходили из двора, люди открывали двери, садились, хлопали багажниками – обычная городская суета, в которой у каждого был свой следующий шаг. А у него следующий шаг всё время оказывался не вперёд, а в сторону. Будто он всю жизнь выбирал не дорогу, а лазейку, которая сначала казалась короче, а потом выводила к той же яме, только уже глубже.

На остановке стояла женщина с мальчиком лет шести. Мальчик держал в руках пластмассовую машинку с отломанным зеркалом и всё показывал ей, как у неё открывается дверца. Женщина кивала вполуха, потому что смотрела в телефон, но мальчику хватало и этого. Он наблюдал за ними и вдруг поймал себя на том, что считает: сколько денег осталось после комнаты, после проезда, после еды. Считать выходило быстро и зло. Каждый раз результат был почти одинаковый: впритык. Всегда впритык. И всегда с обидой, будто именно его специально поставили жить на кромке. Хотя на кромку он себя тянул сам, годами, мелкими решениями, после которых уже нечем было оправдываться, кроме усталости.

Когда подъехал автобус, он сначала пропустил двоих рабочих с сумками, потом полез сам и только уже внутри вспомнил, что в кармане лежат те самые деньги за двенадцать смен. Он сунул ладонь к купюрам – не проверить, на месте ли, а будто убедиться, что это не приснилось. Бумага была тёплая от тела. Денег хватало, чтобы сегодня купить еду и ещё пару дней делать вид, что ситуация под контролем. Именно это делало всё особенно мерзким: внешне катастрофы не было. Не голод, не улица, не наручники. Просто ещё один день, где человек слил работу, такси, лицо и остатки доверия, а вечером может купить батон, пачку пельменей и жить дальше, словно это не одно и то же падение, только на разных этажах.

В магазине у дома он взял самое простое: хлеб, чай, дешёвую колбасу, пачку лапши, яйца. Возле кассы рука сама потянулась к маленькой бутылке. Не к водке даже, а к той предательской мелочи, которую легко объяснить себе чем угодно: согреться, уснуть, успокоить голову. Он подержал бутылку в руке, посмотрел сквозь стекло на янтарную жидкость и поставил обратно. Поставил не как победитель. Скорее как человек, который понял: если возьмёт сейчас, то весь сегодняшний день перестанет быть дном и окажется просто ступенькой ниже. Кассирша уже пробивала хлеб и даже не смотрела на него, а у него ладонь всё ещё помнила холод стекла.

В комнате он разложил покупки на столе и зачем-то очень аккуратно расставил всё по краям, будто порядок на клеёнке с розами мог на что-то повлиять. Снял куртку, сел на кровать, потом сразу встал. Тело не хотело ни лежать, ни сидеть. Внутри всё ходило кругами. Он налил себе чаю, но чай получился горький и пустой. С такими вечерами самая большая опасность была не в желании выпить, а в том, что голова начинала искать виноватого. Бухгалтерия. Директор. Костя. Славик. Жена. Город. Все по очереди. И если дать этому ходу развернуться, то к ночи он опять становился человеком, которого не поняли, а не человеком, который неделю не выходил на связь.

Он достал телефон и открыл историю вызовов. Директор. Костя. Несколько пропущенных от жены за старые дни. Номер дочери он когда-то записал отдельно, хотя звонил туда всегда через жену, и сам этот факт теперь выглядел жалко: будто он хотел иметь прямой провод к ребёнку, не выдерживая прямого разговора с её матерью. Палец завис над именем. Позвонить было можно. Сказать – тоже. Но что именно? Что он взял расчёт? Что его не пустили обратно на такси? Что он сегодня не купил маленькую бутылку и считает это событием? Всё это было не новостью, а очередной мелкой внутренней бухгалтерией падения. Он убрал телефон.

Позже пришёл Славик. Не внутрь – только постучал в дверь и встал на пороге. В руках у него был пакет с саморезами и пластиковая коробка с клеммами. Видно, ехал с объекта и заскочил по дороге, потому что всё это осталось после дня в машине. Славик никогда не умел делать вид, что заезжает просто так.

– Я ненадолго, – сказал он. – Не зови, я тут постою.

Он отступил от двери. Славик всё равно не зашёл, только оглядел комнату одним коротким взглядом: кровать, стол, кружка, пакет из магазина, сумка у стены. Не с жалостью оглядел. С оценкой. Как человек, который прикидывает, в какой точке тебя ещё можно удержать, а где уже поздно.

– Двенадцать смен взял? – спросил Славик.

– Взял.

– Мало?

– Мало.

– Правильно мало.

Он усмехнулся, но сразу понял, что лицо опять делает эту его кривую штуку – будто шутка сейчас всё смягчит. Славик заметил и вздохнул.

– Вот это в тебе самое тяжёлое, – сказал он. – Ты даже когда понял, всё равно лицом показываешь, будто тебя ещё надо пожалеть отдельно. А жалеть тебя уже некуда. За тебя люди уже заплатили больше, чем ты успел вернуть.

– Я понял, – сказал он.

– Не говори это через слово. Понял – значит завтра встанешь и поедешь туда, куда скажут. Без обиды на сумму, без обиды на рожи, без великой мысли, что мир тебя не так оценил. Ты не недооценённый. Ты опасный, когда начинаешь себя жалеть. Для себя опасный и для тех, кто рядом.

Славик говорил негромко, как на площадке, где рядом люди и орать нельзя. От этого каждое слово входило глубже. Он стоял, опустив плечи, и вдруг ясно увидел одну простую вещь: Славик тоже живёт не в лёгком мире. У него тоже объекты, авралы, деньги, звонки, дома своя усталость. Но часть этой тяжести он носил ещё и за него – прикрывал, звонил, объяснял, брал на себя разговоры. Не по дружбе даже. Уже почти по обязанности старшего над чужим распадом.