Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 9)

— В суде простое не живет.

— Неправда. Простое там убивают первым, потому что оно опаснее сложного.

Глеб сидел рядом и пил холодный кофе из банки.

— Нам нужно доказать не то, что система плохая. Если начнем с этого, проиграем. Система спасла миллионы. Суд это знает. Люди это знают. Мы сами это знаем.

— Тогда что? — спросила Мара.

— Что система вышла за пределы мандата, — сказал Антон. — Долгое право давало будущим поколениям защиту от ущерба. Но не право запрещать появление непредсказуемых субъектов.

— Ущерб они как раз и докажут, — сказал Глеб. — Любая непредсказуемость повышает дисперсию. Дисперсия — риск. Риск — ущерб. У них замкнутый круг.

— Значит, надо бить по представительству. Пусть докажут, что будущая группа, от имени которой подан иск, включает Ноя или хотя бы не исключает таких, как он.

— Как будущая группа может включать Ноя, если он уже родился? — спросила Мара.

— Не Ноя лично. Его возможных потомков. Его ветвь. Если система не видит его ветвь, она не может утверждать, что защищает всех будущих.

Глеб тихо присвистнул.

— Красиво. Юридическая дырка в боге.

— Не называйте модель богом.

— Почему? Она ведет себя скромнее?

Снаружи несколько раз проехала машина. Все замолчали, пока звук не ушел. На слепых территориях люди быстро учились слушать не слова, а моторы.

К четырем утра иск был готов.

Не идеальный. Слишком дерзкий для нормального суда, слишком юридический для манифеста, слишком человеческий для машинной процедуры. Но в нем была формулировка, от которой у Антона дрожали пальцы:

«Истец Марков Ной Леевич просит признать, что отсутствие прогнозируемой жизненной ветви не может рассматриваться как дефект правового статуса, а является самостоятельным признаком свободы живого субъекта, не подлежащей изъятию в пользу вероятностных будущих групп».

Мара прочитала вслух и впервые за ночь села.

— Это звучит так, будто он уже человек.

— Он и есть человек.

— В суде это придется доказывать.

— Значит, будем.

Глеб отправлял документы через старый правовой шлюз, который еще не закрыли, потому что им пользовались бедные районы и учреждения без обновленных систем. Шлюз требовал капчу, подтверждение бумажного номера, подпись матери и код исполнителя.

— Ваш код сгорит, — сказал Глеб.

— Он и так дымится.

Антон ввел код.

Система задумалась.

Десять секунд.

Двадцать.

Потом на экране появилось:

«Иск принят к предварительной регистрации. Присвоен номер: L-0/1. Слушание о допустимости — 09:00».

Глеб откинулся на спинку стула.

— L-ноль-один. Красиво. Первое дело живого без будущего.

Мара закрыла лицо руками.

Антон ожидал облегчения. Вместо него пришла пустота. Вся ночь была движением к кнопке «отправить», и теперь, когда кнопка нажата, стало ясно: дальше уже не они выбирают темп.

Телефон Антона включился сам.

Экран был красным.

«Служебный доступ приостановлен. Явиться немедленно. Не покидать зону города. Не вступать в контакт с ответчиком Марковой Л. Н. и связанными лицами».

Через секунду пришло второе уведомление:

«Вы отстранены от дел будущих групп до окончания проверки».

Третье:

«По вашему коду подан иск против интересов будущих поколений. Подтвердите, что действие совершено вами».

Антон посмотрел на Мару и Глеба.

— Подтверждать? — спросил Глеб.

Антон нажал «да».

На экране появилось последнее сообщение:

«Подтверждение принято. Ваше действие будет учтено будущим».

— Вежливо угрожают, — сказал Глеб.

— Нет, — ответил Антон. — Это хуже. Они обещают помнить.

Глава 5. Допустимость

Слушание о допустимости назначили не в городском суде, а в федеральной палате долгого права. Это уже само по себе было ответом. Если бы иск был смешным, его бы отклонили автоматически. Если бы был опасным, его нужно было убить публично, но аккуратно, чтобы никто не заметил крови.

Антон пришел за двадцать минут до начала и впервые за много лет проходил через рамку не как сотрудник. Рамка не приветствовала его служебным тоном, не открыла боковой проход, не подсветила зеленый коридор. Она сказала: «Посетитель Карелин. Доступ ограничен».

Слово «посетитель» оказалось унизительнее, чем он ожидал.

В холле уже стояла Лея с Ноем в переноске. Рядом — Мара. Глеб не пришел; Мара сказала, что его нельзя показывать камерам, потому что он и так слишком похож на виноватого. Лея выглядела бледной, но собранной. На ней была простая синяя рубашка, волосы убраны. Ной спал. Вокруг них пространство словно слегка пустело: люди видели переноску, узнавали по уведомлениям дело и отступали на полшага, будто непрогнозируемость могла передаваться через воздух.

— Вы готовы? — спросил Антон.

— Нет. Но это, кажется, никого не волнует.

— Волнует.

— Кого?

Он хотел сказать «меня», но это прозвучало бы слишком мало.

— Суд должен решить только допустимость. Не судьбу Ноя.

— Вы сами в это верите?

— Нет.

— Хорошо. Давайте без утешений. Они плохо пахнут.

Зал был небольшим. Без герба, без флага, без старой театральности правосудия. После реформы суды будущего оформляли как медицинские кабинеты: светло, чисто, спокойно. Ничто не должно было напоминать живым, что над ними совершается власть. На стене висела только тонкая линия данных: текущее поколение, вероятностные группы, горизонт рассмотрения.