Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 8)

— Да.

— Телефон?

Антон показал выключенный аппарат.

— Он все равно пишет.

— Знаю.

— Тогда зачем выключили?

— Чтобы хотя бы не видеть, как он это делает.

Она не улыбнулась, но отступила.

В квартире пахло молоком, теплой тканью и лекарственным пластиком. На столе стояла чашка, рядом лежал блокнот с графиком кормлений. Ной спал у Леи на плече, не зная, что за последние сутки стал федеральной проблемой.

Антон положил на стол тонкую папку.

— Я хочу подать иск.

— На кого?

— От имени Ноя.

Лея посмотрела на него так, будто он предложил ей выставить ребенка на аукцион.

— Нет.

— Выслушайте.

— Я уже много чего выслушала. Все начинается одинаково: «в интересах ребенка». Потом ребенка уносят.

— Этот иск как раз против этого.

— Вы хотите сделать его делом.

— Он уже дело.

Она резко подняла голову.

— Не говорите так.

— Это правда.

— Правда не дает вам права говорить о нем как о папке.

Антон замолчал. На секунду он снова стал исполнителем: пришел, объяснил, добился подписи. Эта привычка была глубже убеждений. Она жила в голосе, в паузах, в том, как рука сама открывала нужную страницу.

Он закрыл папку.

— Простите. Я не умею по-другому быстро. Но попробую медленно.

Она села. Ноя положила в люльку рядом, так, чтобы видеть его лицо.

— Говорите.

Антон рассказал ей о семи детях. Не все: часть фактов он сам еще не проверил, часть была слишком опасна для произнесения рядом с включенными стенами. Но главное сказал. Про нулевой прогноз. Про центры. Про мальчика, который умер, пока протокол ждал подтверждения состояния. Про то, что дело Ноя не исключение, а начало публичной линии.

Лея слушала, не перебивая. Только один раз подняла руку и закрыла рот, когда он сказал про умершего.

— Как его звали?

— Саша.

— Не «объект 03»?

— Саша.

Она кивнула, будто это было важно зафиксировать прежде всего.

— Что за иск?

— О признании права Ноя на неопределенную жизненную ветвь и запрете изъятия на основании одной только непрогнозируемости. Но нужно больше. Нужно поставить вопрос о представительстве будущих групп.

— Я не понимаю.

— Система говорит, что защищает будущих людей. Но она защищает только тех будущих людей, которых сама способна рассчитать. Если ребенок открывает другую ветвь будущего, система считает его угрозой. Значит, она представляет не будущее вообще, а один вариант будущего.

— И что?

— Значит, ее нельзя считать единственным голосом тех, кто еще не родился.

Лея долго смотрела на люльку.

— Вы хотите, чтобы мой ребенок стал аргументом против всей системы.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Это может не сработать.

— Вот это тоже хорошо.

— Если мы не подадим иск, его заберут в течение сорока восьми часов. Я могу тянуть, но недолго.

— А если подадим?

— Его тоже могут забрать. Но тогда это будет не тихое семейное вмешательство, а открытый спор. С протоколом, адвокатом, слушанием.

— И все будут обсуждать, имеет ли мой сын право быть.

Антон не ответил.

Лея подошла к окну. За стеклом новый район жил спокойной расчетной жизнью: дети шли с занятий по теневой дорожке, курьер разгружал контейнеры общественной кухни, на фасаде менялась влажность охлаждения. Где-то там, в служебных контурах, будущие поколения уже требовали отнять у нее ребенка ради самих себя.

— Когда я подала заявку на беременность, — сказала Лея, не оборачиваясь, — мне пришел отказ на семи страницах. Там не было ни одного злого слова. Это было хуже всего. Если бы они написали: «ты не достойна», я бы знала, с чем спорить. Но они писали: «не рекомендуется», «нагрузка», «будущая адаптация», «социальная совместимость». Меня не запрещали. Меня аккуратно убеждали, что моего ребенка лучше не должно быть.

Она повернулась.

— Тогда я впервые поняла: система не ненавидит жизнь. Она просто предпочитает ту, которую заранее одобрила.

Ной тихо пискнул в люльке. Лея подошла, поправила пеленку.

— Я подпишу. Но не потому, что верю вам.

— А почему?

— Потому что вы хотя бы признали, что можете проиграть.

Иск писали на складе, за столом из дверного полотна, положенного на два ящика. Над ними висела лампа аварийного питания. Свет был желтый, дешевый, неравномерный, и от этого лица казались старше: Мара — жестче, Глеб — больнее, Антон — чужим самому себе.

В хорошие времена такие тексты писались командами юристов, этиков, прогнозистов, специалистов по будущим группам и коммуникационным рискам. В эту ночь иск от имени младенца против будущего писали трое людей, один из которых был действующим исполнителем системы, второй — бывшим прогнозистом, а третья — матерью ребенка, которого система уже однажды объявила невозможным.

Мара отвечала за факты, Глеб за модель, Антон за юридическую форму.

— Пишите проще, — сказала Мара, когда Антон в третий раз переписал вводную часть.