Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 7)

Люди называли их проще — слепые.

Адрес привел его к бывшему складу мебели. Окна первого этажа были заколочены, но между досками пробивался теплый свет. У двери стояла женщина в черном пальто и держала в руке бумажный стакан.

— Карелин? — спросила она.

— Если вы мать четвертого, вы плохо прячетесь.

— Если бы я хорошо пряталась, вы бы не пришли.

Ей было около сорока. Лицо красивое, но не в том смысле, в каком это слово использовали рекламные фильтры. Никакой гладкости. Острые скулы, морщины у губ, прямая посадка головы. Взгляд человека, который слишком долго спит короткими кусками.

— Мара, — сказала она.

— Это имя?

— Теперь да.

Внутри бывшего склада было теплее, чем снаружи. Помещение разделили перегородками из фанеры и старых рекламных щитов. На полу лежали кабели, коврики, ящики с фильтрами, переносные аккумуляторы. Все выглядело временным, но в этой временности был порядок: вода отдельно, еда отдельно, лекарства подписаны, выходы не загромождены. Не притон. Не подполье. Скорее маленькая станция тех, кто заранее знает, что долго не задержится.

На стене висела бумажная карта города, испещренная отметками. Рядом — распечатанные фрагменты судебных дел. Не цифровые панели, не прозрачные экраны. Бумага. Много бумаги.

Семь красных точек. Семь районов. Семь дел.

— Где дети?

— У матерей. Пока.

— Вольская сказала, что они в центрах наблюдения.

— Вольская сказала вам официальную половину. Двое в центрах. Один умер при перевозке. Четвертого мы забрали до регистрации. Пятый и шестая живут под чужими именами. Седьмого вы сегодня оставили матери.

— Умер при перевозке?

— Не от перевозки. От процедуры. Система не могла классифицировать его дыхание и решила, что датчик неисправен. Пока меняли датчики, ребенка не кормили пять часов, потому что протокол ждал подтверждения состояния.

— Это невозможно.

— В отчете так и написано: «невозможное отклонение ухода». Очень удобно, когда смерть ребенка можно назвать невозможной.

В комнату вошел высокий худой мужчина лет тридцати восьми, с воспаленными глазами и пальцами, которые все время искали, что крутить. Он увидел Антона и сразу остановился.

— Это исполнитель?

— Да, — сказала Мара.

— Ты совсем с ума сошла?

— Давно. Привыкни.

Мара взяла у него из рук пачку распечаток.

— Глеб выгрузил кусок федеральной модели до того, как его уволили.

— До того, как я сам ушел, — поправил Глеб.

Глеб разложил листы на столе. На них были не графики, а длинные ряды вероятностных узлов: города, поколения, болезни, миграции, индекс насилия, уровень воды, рождаемость, долговые контуры, распределение жилья. Будущее не выглядело как сияющий горизонт. Оно выглядело как бухгалтерия страха.

— Модель представляет не всех будущих людей, — сказал Глеб. — Она представляет тех, кто возникает при условии сохранения самой модели. Если упростить: будущее голосует за такое настоящее, которое приведет к нему же. Это замкнутая петля легитимности.

Антон молчал.

Глеб ткнул пальцем в белое пятно на схеме.

— Нулевые дети — это не ошибка данных. Это альтернативные будущие субъекты. Они не укладываются в ветвь, потому что их существование открывает другие ветви. Их нельзя предсказать внутри старой модели, потому что они меняют сам способ предсказания.

— Семь младенцев меняют будущее?

— Нет. Не семь младенцев. Право живых на непредсказуемый поступок. Младенцы просто первые, кого система не смогла перевести обратно в статистику.

Мара тихо добавила:

— Поэтому она их и забирает. Не чтобы убить. Чтобы научиться видеть.

— А если научится?

Глеб посмотрел на него.

— Тогда все снова станет законным.

Антон понял.

Пока дети не видны, с ними можно бороться. Когда их научатся видеть, их можно будет оформить, спрогнозировать и присвоить. Опасность не исчезнет. Просто станет управляемой.

— Чего вы хотите? — спросил он.

— Иск, — сказала Мара.

— Против кого?

— Против будущих истцов.

Антон рассмеялся. Коротко и плохо.

— Будущие истцы — не ответчик. Это процессуальная сторона.

— Значит, найдите способ.

— Нельзя подать иск против тех, кого нет.

Мара посмотрела на него внимательно.

— Но они же как-то подают против нас.

В этой фразе было все: юридическая невозможность, политическая пощечина и, возможно, единственная трещина в системе. Если будущие имеют право требовать от живых, почему живые не имеют права требовать от будущих доказать, что они представляют не только самих себя?

— Нужен субъект, — сказал он медленно. — Кто-то, чье право нарушают будущие группы.

— Ной.

— Его мать не согласится.

— Согласится, если поймет, что иначе его заберут.

Антон посмотрел на бумаги, на карту, на белые пятна, на имена детей, которых система не слышала.

— Это не спасет его.

— Нет, — сказала Мара. — Но заставит их говорить вслух.

Именно этого будущее не любило больше всего: когда его просили говорить человеческими словами.

Глава 4. Ночной иск

Лея открыла дверь не сразу. Антон слышал, как за дверью щелкнула камера, потом цепочка, потом тишина. Он уже подумал, что она не впустит, и почти обрадовался: так было бы проще. Но дверь открылась.

Она стояла перед ним в темной кофте, с ребенком на руках. За сутки она изменилась сильнее, чем люди обычно меняются за сутки. Вчера в ней был страх, собранный в сопротивление. Сегодня — усталость человека, который понял: сопротивление тоже требует сна, еды и свободных рук.

— Вы один? — спросила она.