Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 6)
— Вы драматизируете.
— Нет. Я наконец называю вещи.
Представитель будущих истцов произнесла:
— Живые часто переоценивают уникальность конкретного ребенка.
Антон повернулся к ней.
— А будущие часто переоценивают свое право родиться любой ценой.
Специалист по процедурной чистоте резко выпрямился.
— Зафиксировать высказывание.
— Фиксируйте, — сказал Антон.
Вольская закрыла личное дело.
— Идите домой.
— Я под служебным ограничением?
— Пока нет.
— Значит, я свободен.
— Вы свободны до первого глупого поступка.
— Поздно.
У выхода его догнала Вольская. Без комиссии, без представителей, без стеклянного стола она выглядела старше. Усталее. Человечнее, чем позволяла себе в кабинете.
— Антон.
Он остановился.
— Не лезь в это дело.
— Почему?
— Потому что оно уже не городское.
— А чье?
Она посмотрела в сторону камеры.
— Федеральная ветвь.
Федеральная ветвь подключалась редко. Обычно — когда риск касался не района, не города и даже не поколения, а самой архитектуры будущего.
— Один ребенок? — спросил он.
— Вот именно. Один ребенок не должен интересовать федеральную ветвь.
— Но интересует.
— Да.
— Почему?
Она долго не отвечала.
— Потому что он не первый.
Шум коридора отступил куда-то далеко.
— Сколько?
— Я не говорила этого.
— Сколько, Римма?
— За последний год — семь.
— И где они?
Вольская посмотрела на него так, что ответ стал понятен раньше слов.
— В центрах наблюдения.
— Живы?
— Формально — да.
— А неформально?
— Иди домой, Антон.
Она развернулась и ушла обратно в отдел.
Телефон в кармане завибрировал. Номер был скрыт.
Сначала в трубке было только дыхание. Тихое, неровное.
Потом женский голос сказал:
— Это вы сегодня не дали забрать Ноя?
— Кто говорит?
— Мать четвертого.
— Какого четвертого?
— Которого они тоже не видели.
Связь оборвалась.
И почти сразу пришло сообщение.
Без подписи. Без номера. Только адрес и две строчки:
«Они не дети без будущего.
Они дети без их будущего».
Антон перечитал сообщение три раза.
Потом удалил.
Потом понял, что поздно: система наверняка прочла его раньше него.
Адрес находился на окраине, за старой промзоной, в районе, который городская модель давно считала временным. Временные места были удобны тем, что их не жалко. Именно там обычно прятались те, кого будущее еще не успело оформить.
Старая промзона начиналась не за забором, а постепенно. Сначала исчезали деревья долгого коридора, потом табло влажности, потом ровный свет пешеходных линий. Вместо белых крыш появлялись низкие корпуса, склады, заброшенные сервисы, стены с облезшей рекламой лекарств, которые больше не производили. Город не запрещал здесь жить. Он просто не обещал, что будет смотреть внимательно.
Так назывались все места, где модель видела хуже: зоны переходного использования.