Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 5)

— Примечание исполнителя не отменяет решение.

— Решение было построено на неполных данных.

Специалист по процедурной чистоте поднял глаза.

— Данные полные. Прогноз отсутствует. Именно это и является основанием вмешательства.

— Ребенок плакал. Система не смогла классифицировать звук.

— Аудиосбой.

— Нет.

— Вы инженер?

— Нет.

— Тогда почему «нет»?

Антон сел сам. Без разрешения. Это было мелкое нарушение, но сейчас список уже не имел значения.

— Потому что канал работал. Представитель слышал меня, слышал мать, слышал удар предмета о стену. Не классифицировал только ребенка.

Представитель будущих истцов заговорила:

— Наличие технической аномалии не снижает потенциального риска для будущих групп.

— А если это не техническая аномалия?

— Других категорий пока не предусмотрено.

— Вот в этом и проблема.

Вольская сложила руки на столе. Ей было за пятьдесят, и она принадлежала к первому поколению реформы: тем, кто еще помнил мир до долгого права и поэтому служил ему особенно жестко. Люди, пережившие безответственное прошлое, редко бывают мягкими к настоящему.

— Антон, — сказала она уже без официального тона, — вы давно работаете. Вы знаете, почему система устроена именно так.

— Знаю.

— Тогда объясните, что с вами произошло.

Он хотел ответить: ничего. Хотел сказать, что действовал в рамках разумной осторожности. Что нулевой прогноз требует изучения. Что изъятие ребенка в такой ситуации может создать больший риск, чем временное оставление с матерью.

Все это было правдой.

Но не полной.

Полная правда была в том, что он увидел одиннадцатидневного человека, которого будущее не могло посчитать, и впервые за много лет почувствовал не профессиональный интерес, а почти забытое облегчение.

Кто-то еще не принадлежал им.

Ни государству, ни будущим группам, ни реестрам, ни правильным потомкам, ни совокупному благу.

Просто лежал на руках у матери и плакал вне классификации.

— Я не смог выполнить решение, которому не доверяю, — сказал Антон.

Специалист по процедурной чистоте коротко усмехнулся.

— Доверие исполнителя не входит в структуру процедуры.

— А зря.

Вольская посмотрела на него устало.

— Вы говорите как студент до первого теплового лета.

Это был удар ниже служебного тона. Первое тепловое лето унесло в городе почти сорок тысяч человек. Старики, младенцы, люди без доступа к охлажденным зонам. После него и появился настоящий запрос на долгую ответственность. Не философский. Физический. С трупами в квартирах, с переполненными моргами, с ночными очередями за водой.

Антон тогда был молодым преподавателем и сам носил воду в подъезд, где умерла семья с двумя детьми. Он помнил запах лестницы. Помнил, как мэр говорил по экрану, что такого больше нельзя допустить. Помнил первый митинг за права будущих поколений. Помнил, как люди плакали, когда нейросуд впервые остановил строительство теплового кольца, рассчитав, что оно убьет тех, кто еще не родился.

Да, он знал цену безответственного настоящего.

Но теперь начинал видеть цену будущего, которому дали слишком много власти.

— Я говорю как исполнитель, который видел сбой, — сказал он.

Представитель будущих истцов наклонила голову.

— Будущие группы не боятся ребенка Маркова Н. Страх — категория живых. Будущие группы предъявляют требование о временном контроле над фактором, не поддающимся прогнозированию.

— Вы называете ребенка фактором.

— До подтверждения статуса — да.

— А после?

— После он станет субъектом.

— Если пройдет проверку.

— Если его существование не нарушит долгих прав.

Антон посмотрел на Вольскую.

— Вы слышите?

— Я слышу юридически точную формулировку.

— Я тоже раньше так думал.

В кабинете стало тихо. Именно такие фразы опаснее прямого неповиновения. Неповиновение можно оформить. Сомнение — заразно.

— Вы отстраняетесь от семейных вмешательств, — сказала Вольская.

— На сколько?

— До проверки.

— А дело Маркова?

— Передадим другому исполнителю.

Антон почувствовал, как внутри все резко сжалось.

— Нельзя.

— Это не вам решать.

— Другой заберет ребенка.

— Другой выполнит решение.

— Римма.

Она подняла глаза. Имя без отчества в этом кабинете прозвучало почти грубо.

— Не делайте вид, что не понимаете, — сказал он. — Если система не видит ребенка, центр наблюдения не поможет. Он там исчезнет не физически, а юридически. Его начнут описывать через все, что вокруг него ломается. Через мать, риск, будущие группы, аномалию. Через что угодно, кроме него самого.