Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 3)

Не смерть. Смерть система умела показывать.

Не эмиграция. Не потеря данных. Не медицинский сбой.

Просто отсутствие.

Как будто ребенок дошел до одиннадцатого дня и дальше перестал быть доступен будущему.

У подъезда уже стояла машина службы семейного контроля. Рядом — двое сотрудников в мягкой форме, без жестких щитков и оружия. После реформы старались не травмировать детей видом насилия. Насилие стало аккуратнее. Вежливее. Его заворачивали в серую ткань, снабжали психологом и протоколом присутствия.

Квартира была маленькая, но новая: светлые стены, встроенные шкафы, датчики воздуха под потолком, складной стол у окна. На сушилке висели детские пеленки. На полу стояла переносная люлька, пустая. Из комнаты доносился тихий женский голос.

Лея Маркова сидела на кровати, прижав ребенка к груди. Она выглядела так, как выглядят люди, которые не спали несколько суток и уже перестали отличать страх от бодрости. Волосы спутаны, губы сухие, под глазами темные провалы. Но держалась она прямо. Не как ответчик. Как человек, который уже решил, что дальше будет только хуже, и поэтому можно не тратить силы на просьбы.

— Вы исполнитель? — спросила она.

— Да.

— Пришли забрать?

Антон сел на стул у двери. Не подошел ближе. В семейных делах расстояние решало многое.

— Я пришел разобраться.

— Нет. Разбираться приходят до решения. После решения приходят забрать.

Антон положил папку на колени.

— Решение предварительное.

— У вас все окончательные вещи называются предварительными.

Ребенок шевельнулся у нее на руках. Совсем маленький, красный, с закрытыми глазами. Живой в той полной, бессмысленной форме, в какой живыми бывают только младенцы: без заслуг, без объяснений, без обязанности быть полезным чьему-либо будущему.

— Как его зовут? — спросил Антон.

— Ной.

— В реестре стоит «Марков Н.».

— Потому что имя не подтвердили.

— Почему Ной?

Она посмотрела на него как на идиота.

— Потому что когда весь мир опять тонет, кто-то должен хотя бы попробовать построить лодку.

— Отец?

— Нет.

— Это ответ или отсутствие?

— Это ответ.

В комнате было очень тихо. Только датчик микроклимата едва слышно гонял воздух через стеновой фильтр. На подоконнике стояли три растения в одинаковых горшках. Рядом — детский термометр, бутылочка, пачка салфеток, открытая книга о восстановлении после родов. Все это было до такой степени нормальным, что дело казалось ошибкой.

— Лея, вы понимаете основание иска?

— Я понимаю слова. Основания — нет.

— Система не может построить устойчивый прогноз ребенка.

— И поэтому его надо забрать?

— Не забрать. Временно передать в центр наблюдения.

— Вы сами слышите разницу?

Антон слышал. Разница была юридическая. Человеческой почти не было.

— Нулевой прогноз означает, что система не может оценить риски.

— Может, значит, пусть признает, что не знает.

— Система не имеет права оставлять без оценки фактор, влияющий на будущие поколения.

Лея тихо рассмеялась.

— Фактор.

Ребенок снова шевельнулся. Она поправила ткань у его лица.

— Его зовут Ной.

— Я понял.

— Нет. Вы записали.

На стене за ее спиной висела фотография: Лея в рабочем комбинезоне стоит на крыше рядом с группой людей. За ними — белые панели отражателей, город в дымке и узкая полоса зеленого коридора между домами. Инженер по микроклимату. То есть она была не маргиналкой, не религиозной отказницей, не подпольной роженицей из закрытых общин. Она работала на саму систему выживания.

— Почему вы не согласовали беременность? — спросил он.

— Согласовывала.

Антон открыл файл.

— Заявка отклонена.

— Дважды.

— Тогда вопрос остается.

Она посмотрела на ребенка.

— Потому что мне тридцать.

— Двадцать девять.

— Почти тридцать. Потому что через пять лет мне бы сказали, что по возрасту и нагрузке на систему лучше не надо. Через десять — что уже поздно. Потому что я всю жизнь ремонтирую воздух для детей, которых система разрешила кому-то другому. Потому что я хотела своего.

— Это не юридический аргумент.

— А у вас есть человеческий?

За окном между домами шли люди. Сверху, с двадцать какого-то этажа, они казались медленными точками, включенными в разумный план района. Каждая дорожка имела тень. Каждая лавка стояла там, где летом не перегревалась. Каждое дерево было посажено не для вида, а чтобы через сорок лет снизить нагрузку на медицинскую сеть. После реформы город действительно стал лучше думать о последствиях.

И все равно в этой комнате сидела женщина, у которой хотели забрать ребенка, потому что он не укладывался в будущее.

Телефон Антона включил защищенный канал.

На экране появилось лицо представителя будущих истцов. На этот раз другое: пожилой мужчина с мягкими глазами. Для семейных дел система часто выбирала такие лица.

— Исполнитель Карелин, подтвердите контакт с ответчиком.

Лея напряглась.

— Уберите его.