Михаил Соловьев – Ребёнок без будущего (страница 2)

— Из-за этого вы меня выселяете?

— Не из-за этого, — сказал Антон. — Это часть совокупного расчета.

Она перевела взгляд на него.

— А вы сами понимаете, что говорите?

Антон понимал. В этом и была проблема.

Когда Закон о долгом праве только принимали, он еще работал в городской юридической школе и объяснял студентам, что человечество наконец-то взрослеет. Что будущие поколения перестают быть красивой фигурой речи. Что больше нельзя будет вырубить лес, отравить реку, застроить берег, списать долг, родить ребенка в зоне обрушения или выбросить стариков на окраину, объясняя все краткосрочной пользой.

Тогда он верил в это почти физически.

Потом закон начали применять.

Сначала к корпорациям. Это было понятно и красиво. Будущие истцы выигрывали дела против химических производств, застройщиков, военных архивов, аграрных холдингов. Люди аплодировали, когда система запрещала очередной проект, потому что в 2090 году он увеличивал риск астмы у детей, которые еще не родились.

Потом будущие истцы пришли в муниципалитеты.

Потом — в школы, больницы, семьи.

А потом оказалось, что квартира старой женщины тоже может нарушать права тех, кто появится через сто двадцать три года, потому что на ее месте должен пройти зеленый коридор охлаждения, без которого в этом районе однажды станет на полтора градуса жарче.

И с этим было трудно спорить.

Будущее впервые в истории научилось предъявлять доказательства.

К концу второго часа квартира изменилась до неузнаваемости. Не опустела полностью — это было бы легче. Она стала промежуточной: часть вещей уже вынесли, часть стояла в мешках, шкафы были раскрыты, ковер снят со стены, на обоях остался прямоугольник более светлой бумаги. Всякая человеческая жизнь, когда ее разбирают по инструкции, сначала становится похожа на место обыска, а уже потом — на пустое помещение.

Вера Павловна не плакала.

Она только один раз попросила не складывать фотографии в общий контейнер. Антон сам взял коробку из-под обуви, снял рамки, вынул снимки и сложил их отдельно. На одной фотографии молодая Вера Павловна стояла у моря рядом с высоким мужчиной в белой рубашке. На другой — мальчик лет пяти сидел на велосипеде. На третьей — уже взрослый мужчина в больничной палате держал ее за руку.

— Сын? — спросил Антон.

— Был.

Он хотел сказать «соболезную», но не сказал. В таких процедурах соболезнование звучало как издевательство. Он сложил фотографии в коробку и подписал: личный архив, перевозить вручную.

— Спасибо, — сказала Вера Павловна.

От этого стало хуже.

Когда ее выводили, она остановилась у порога и обернулась. Не на квартиру. На представителя будущих истцов.

— Передайте им, — сказала она.

— Кому? — спросил представитель.

— Тем, кто родится через сто двадцать три года.

— Их интересы представлены совокупно. Персональная передача невозможна.

— Тогда запишите в совокупность.

Антон поднял глаза.

— Что записать?

Вера Павловна поправила воротник старого пальто.

— Пусть живут долго. Только пусть знают: когда им станет хорошо, я уже буду не здесь.

Представитель будущих истцов моргнул. Наверное, обрабатывал фразу. Искал в ней юридический смысл, угрозу, отказ, эмоциональное давление, некорректное обращение к будущей группе. Ничего подходящего не нашел.

— Заявление не подлежит внесению в протокол, — сказал он.

— Я внесу, — сказал Антон.

Система подсветила примечание желтым: «Низкая процессуальная значимость».

Антон подтвердил.

Уже на улице он получил новое уведомление.

«Срочное дело. Категория: семейное вмешательство. Истец: будущая группа F-2093/12. Ответчик: несовершеннолетний, статус спорный. Требуется исполнитель с опытом полевого контакта».

Он открыл дело. Первой строкой шел адрес. Второй — мера: «временное изъятие до уточнения права на будущее существование».

Такой формулировки он раньше не видел.

Телефон завибрировал снова. На экран легло короткое сообщение от диспетчера:

«Карелин, берите сразу. Дело чувствительное. Ребенок уже родился».

Антон почувствовал, как холод поднимается от пальцев к плечу.

Ребенок уже родился.

Значит, будущие истцы подали иск не против возможности рождения.

А против человека, который уже дышал.

Он нажал «принять».

И в этот момент в пустой квартире над ним, там, где еще час назад жила Вера Павловна, включился демонтажный свет.

Будущее начинало ремонт.

Глава 2. Ребенок без прогноза

Адрес находился в новом районе, построенном уже после тепловых лет. Такие кварталы проектировали не для красоты и даже не для удобства, а для выживания: узкие тени между домами, белые крыши, водосборники на фасадах, зеленые коридоры вместо широких дорог, обязательные общественные кухни на каждые двести жителей. В рекламных роликах их называли «районами долгой ответственности». Люди называли проще — холодильники.

Зимой здесь было терпимо. Летом можно было жить.

Антон ехал в служебной машине и читал материалы дела.

Отец: отсутствует в реестре семьи.

Мать: Лея Маркова, двадцать девять лет, инженер по микроклимату, индекс благонадежности высокий.

Ребенок: Марков Н., мужской пол, возраст — одиннадцать дней.

Статус: рожден вне согласованной репродуктивной квоты.

Особое основание: отсутствие устойчивого прогноза.

Вот это было странно.

Дети, рожденные вне квоты, случались. Редко, но случались. Обычно система присваивала им временный статус, назначала семье корректирующий план, штраф, иногда ограничение на переезд. Если прогноз показывал тяжелые последствия, ребенка могли передать в коллективное воспитание, но даже тогда формулировка звучала иначе: «в интересах самого несовершеннолетнего и будущей социальной среды».

Здесь было другое.

Отсутствие устойчивого прогноза.

Человек без будущего в системе.

Антон открыл вложение. Вместо графика — белое поле. Он увеличил масштаб, проверил слои, запросил модельные ветви. Ничего. Только контур зарегистрированного рождения и пустота после одиннадцатого дня.