Михаил Соловьев – От полудня до полудня (страница 4)

На физике мысли его витали далеко от урока. Он обдумывал, как надёжнее скрепить фюзеляж и заменить пластмассовые шасси на более совершенные, максимально приближенные к настоящим. Ломал голову, где достать уменьшенную копию, и понимал, что без помощи отца тут не обойтись.

– Я смотрю, у нас Зацепин слишком активно крутится, – раздался голос учительницы. – Стало быть, материал усвоил лучше всех? – Я слушаю, слушаю! – встрепенулся Андрей. – Выходи к доске! Теперь мы тебя с удовольствием послушаем. Андрей вышел, взял мел и вопросительно посмотрел на преподавателя. – Пиши. Первое тело массой в три килограмма движется со скоростью один метр в секунду, а второе тело массой один килограмм – со скоростью три метра в секунду в противоположном направлении. Равны ли импульсы этих тел? Реши задачу, и я поверю, что ты меня слушал. Андрей взглянул на учительницу и принялся за решение, сопровождая его комментариями. – Импульсы равны по модулю, согласно формуле: p равно m, умноженное на v. Модуль импульса первого тела: три умножить на один – три килограмма-метра в секунду. Модуль импульса второго: один умножить на три – тоже три. Следовательно, импульсы равны. – Молодец! Садись на место. Вот как нужно уметь решать поставленные задачи!

Аня на уроке литературы смотрела в окно. Несмотря на начало мая, на улице установилась по-настоящему летняя жара. Тёплый воздух и предвкушение свободы не давали ей сосредоточиться. Все мысли были около кинотеатра, а никак не на уроке.

А Инесса Марковна, женщина со строгой гримасой и пучком седых волос, тем временем разбирала «Молодую гвардию». Аня, обычно с интересом слушавшая её рассказы о войне, сегодня ловила себя на том, что думает о Саше, о его загадочной улыбке и о том, как он сегодня нёс её портфель.

– Зацепина! – голос учительницы прозвучал прямо над ухом. Аня вздрогнула. – Ты, кажется, сегодня не с нами. Поделишься, о чём твои грёзы? Может, о подвиге молодогвардейцев? Девочки захихикали. Аня покраснела. – Нет, Инесса Марковна. Я… я думала о том, что даже в страшное военное время люди, наверное, всё равно влюблялись. Писали друг другу письма. Мечтали о будущем… Класс затих. Инесса Марковна смотрела на Анну поверх очков. Все ждали взрыва. – Мечтали, – наконец произнесла учительница, и в её голосе прозвучала неожиданная нота грусти. – Конечно, мечтали. И это была их самая страшная форма сопротивления. Сопротивления смерти. Садись, Зацепина. Пять.

Выйдя из школы, девочки быстро переключились на насущное. – Анют, что у нас сегодня в кино показывают? – спросила Настя. – «Три тополя на Плющихе». Ты собралась? – Я ещё не решила. Меня Саша пригласил, а я ответить не могу! Как думаешь, сходить с ним? Он вроде ничего, симпатичный! – Сходи, – поддержала подругу Аня. – Я подумаю! Если не пойду, забегу к тебе. Ты будешь дома? – Да, у меня сегодня английский. – Бедная ты, Анька. – Вот и я о том же. Зачем он мне, этот английский? Я бы лучше латынь освоила. – А латынь тебе зачем? – Хочу в медицинский поступать.

Аня поднялась по лестнице, вставила ключ в замочную скважину, но не смогла его повернуть. Она знала, что дома в это время никого не бывало, она всегда возвращалась первая, но, преодолев лёгкий страх, всё же вошла внутрь. – Дома есть кто? – несмело окликнула она. – Есть. Ты что, сестрёнка, так кричишь? – Фу, дурак! Напугал до смерти! Ты что так рано? С уроков сбежал? – Нет, Ольга Сергеевна заболела, а биология у нас последним уроком была. Нам разрешили уйти. – Заболела? А у нас завтра биология первым. Может, ко второму уроку пойти?.. Ты чем занят? Опять свои самолётики клеишь! Не надоело? Смотри, какая на улице погода! Пригласил бы Светку погулять. Она от тебя без ума. – Не хочу. Ты суп на плиту поставила? – Поставила. – Иди помешай, а то подгорит. А меня, пожалуйста, не донимай. – Смотрите, какие мы нервные, слова не скажи! Ой, Андрей, смотри, папка приехал! – Где? – Выгляни в окно. Видишь, «Волга» к подъезду подъехала? – А что он так рано? Отец вошёл в квартиру. – Папочка! Ты будешь кушать? – встретила его Аня. – Да, милая, буду! – Пап, ты почему так рано? – удивился Андрей. – Я, сынок, в командировку еду. Решил переодеться и вещи собрать. – Ты не мог бы посмотреть там… Ну, куда ты едешь… Одним словом, мне нужны шасси! В модели они пластмассовые, а я хочу поставить настоящие, ну, или почти настоящие. – Я попробую, конечно. Но сам понимаешь, ничего не обещаю. Покажи, как они должны выглядеть. – Вот, смотри: это пластмасса, а мне нужны металлические, с резиновыми колёсами, – уточнил Андрей. – А может, их и в природе не существует? – Есть! Мне о них Егор рассказывал, он видел у Лёшки. Тот поставил их на модель Туполева. – Хорошо, сынок, постараюсь найти. Может, тебе в кружок авиаконструкторов записаться? – Зачем, пап? Я клею макеты так, как вижу их сам, а в кружке работают по шаблонам. – А ты, выходит, к своим шестнадцати годам по шаблонам работать уже не желаешь? – Выходит, так! – А как же быть с тем, что если ты решишь связать жизнь с самолётостроением, тебе придётся работать по шаблонам? Боюсь, без этого никак. – Когда это ещё будет! Мне об этом рано думать. – Нет, сынок! Так только кажется, что жизнь длинная и всё успеется. Иллюзия! Не заметишь, как институт окончишь, и твои труды начнут приносить плоды государству. – В институт ещё поступить надо. – Поступишь! – А мне кажется, что моё счастливое детство будет длиться вечно. – Мне тоже так казалось! Но не успел я институт окончить, как война началась. А на войне я научился ценить каждый день, который мне свыше отпущен. – Свыше? – Конечно, свыше! – Ты веришь в Бога? И не боишься об этом говорить? Ты же член партии. – Ты уже взрослый, поэтому я отвечу тебе как равному. Ты спрашиваешь, не боюсь ли я? Нет! По-настоящему страшно мне было там, где рядом рвались снаряды. Страшно было в тех местах, где из-за угла могла подстерегать смерть. Вот там я боялся по-настоящему. Пока наш отряд не занял оборону в одной полуразрушенной деревушке. Мы отбили три атаки, и как ты думаешь, где нам пришлось держать оборону в последний раз? – Не знаю. – В храме! Вернее, в маленькой деревенской церквушке. Я стоял у узкого оконца и вёл огонь. Враг был беспощаден, они практически стёрли ту деревню с лица земли. – Но вы её отстояли? – Ценой больших потерь. Фашисты выжгли огнемётами почти все дома и вплотную подобрались к церкви. И вот тогда произошло чудо! – Чудо?! – Да, сынок, самое настоящее чудо! Я стоял у окна, слышал, как пули звенят, врезаясь в стены и купол. И когда метрах в трёхстах я заметил карателя с огнемётом, понял – это конец. Невольно повернул голову к иконе Богоматери… Трудно передать словами, что я увидел. Образ Девы Марии мироточил! – Это как? – Это когда икона плачет! – Плачет? – Да, плачет. В тот день она заплакала от фашистского зверства. Я почувствовал невидимую связь с ней, с Богом, встал на колени и начал молиться! – Ты знал молитвы? – Нет, не знал. Я просто говорил с иконой, как с живой. Как мы сейчас с тобой. Просил пощады, спасения… И ты не поверишь – не прошло и пяти минут, как к нам подошло подкрепление. Я услышал гул наших танков! Фашисты отступили. А я вышел из того храма совершенно другим человеком. – Мужчины, вы идёте? – окликнула их Аня, прерывая беседу. – Идём, милая, идём! – отозвался отец.

Андрей и Аня росли в обычной московской квартире на третьем этаже кирпичного дома. Летом окна выходили на зелёный двор, где мальчишки гоняли мяч, а девчонки играли в «классики». Зимой взгляду открывалось белое поле, где с утра до вечера стоял визг санок и скрипел под лопатами снег.

Андрей с ранних лет любил мастерить. Его можно было застать либо с книгой про самолёты, либо с клеем и ножницами в руках. Бумажные модели, вырезанные из журналов «Крылья Родины», теснились на полке, а под кроватью ютились коробки с обрезками фанеры, алюминиевыми пластинами и старыми болтиками. Его комната больше походила на маленькую мастерскую.

Аня была другой. Она проводила больше времени с книгами, но не с чертежами, а с романами и стихами. Она любила смотреть в окно и мечтать – то о далёких странах, то о сцене, то о будущей профессии.

Они ссорились, как все дети. Андрей дразнил сестру за «вздыхания над книжками», а Аня называла брата «самолёточником» и ворчала, что от его клея в квартире нечем дышать. Но при этом были неразлучны. По вечерам они слушали рассказы отца о войне: о деревенской церкви, где случилось чудо, о фронтовых друзьях, которых он запомнил навсегда. А мать, готовя ужин, мягко вставляла: «Учитесь быть людьми. Самолёты и книги – это хорошо, но главное – себя не потерять».

У Андрея было особое чувство к небу. Порой он часами лежал во дворе на траве, следил, как над Москвой проплывают серебристые Ил-18 или редкие военные истребители, и представлял, что однажды в кабине такого самолёта будет сидеть он.

Аня, напротив, тянулась к людям. В школе она опекала слабых и обиженных, могла заступиться даже за мальчишку, которого все дразнили. Учителя часто говорили матери: «Дочка у вас – с сердцем».

Детство Зацепиных было советским – со школьной формой, горьковской «Книгой о бойце» в списке чтения, с походами в кино и пионерскими кострами. Но за всеми этими обычными деталями скрывалось главное: Андрей и Аня учились смотреть на мир по-разному. Он видел линии, схемы и крылья будущих машин. Она – человеческие судьбы, слёзы и умы. Именно это различие и сделало их такими, какими им было суждено стать: инженером и врачом, братом и сестрой, двумя половинами одной семьи.