Михаил Соловьев – От полудня до полудня (страница 3)

Он пришел домой под утро, сел на табурет в прихожей и уснул, не снимая шапки и бушлата. Тамара разбудила его, разула, отвела к кровати. Она не спрашивала ни о чем. Она смотрела на его исхудавшее, запыленное лицо и гладила его по волосам, как когда-то гладила раненых бойцов – молча, с той же безграничной нежностью и силой.

И вот настал день, когда последнюю плиту в партии, ту самую, для Рогожской заставы, погрузили на самосвал. Сергей стоял и смотрел, как многотонные машины, урча, выползают из цеха. План был выполнен. С опозданием на шесть часов, но – выполнен.

Он пошел в свою мастерскую, прикрыл за собой фанерную дверь, сел на стул и опустил голову на руки. Не для того, чтобы плакать. Просто посидеть в тишине, в которой уже не гудел цех, не звонил телефон, не требовали немедленного решения неотложные проблемы. В тишине, где был только стук его собственного сердца, медленно утихающего после тяжёлого боя, где он снова удержал свой рубеж. Не сдал позиций. И завтра, завтра, все начнется сначала. Но сегодня он мог идти домой к Тамаре, и детям.

Апрель 1961 года. Обычный школьный день оборвался на полуслове, когда по всему классу внезапно зазвучал голос Левитана – не просто торжественный, а какой-то пронзительный, наполненный сдержанным ликованием. Учительница замолкла, поднесла руку ко рту. «Человек в космосе… Юрий Алексеевич Гагарин…»

Школа высыпала во двор. Незнакомые взрослые обнимались, кто-то плакал, не стесняясь слёз. Андрей стоял, задрав голову, и смотрел в холодное апрельское небо. Оно было пустым, но теперь он знал – там, высоко-высоко, выше облаков, летит наш человек. Не птица, не самолёт, а человек в специальном корабле. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле.

Дома все собрались у радиоприёмника – родители, соседи, даже вечно занятый папин начальник. Андрей сидел на полу, поджав ноги, и ловил каждое слово. «Великая победа… триумф советской науки…» Он не всё понимал, но чувствовал главное: произошло что-то огромное, что-то, что перевернуло всё.

Перед сном он подошёл к окну. Звёзды казались ему теперь ближе, а небо – не бездной, а дорогой. – Пап, – тихо сказал он отцу, – а как он там летит? На чём? Сергей Александрович, глядя на серьёзное лицо сына, ответил просто: – На ракете, сынок. Умнейшей машине. Её самые умные люди придумали.

С этого дня небо для Андрея перестало быть просто небом. Оно стало целью. Сперва он вырезал из газет все заметки о Гагарине и Королёве, наклеивал в тетрадь. Потом, уже в 1963-м, робко попросил отца: – Пап, а нельзя найти книжек… про ракеты? Как их делают?

Сергей Александрович, удивлённый такой осознанной просьбой, через неделю принёс домой потрёпанный томик Циолковского и пару технических журналов. Андрей ушёл в чтение с упорством, не по-детски сосредоточенным. Он мог сидеть часами, водя пальцем по непонятным формулам и схемам, вглядываясь в рисунки дирижаблей и ракетных поездов.

– Ну как, понимаешь что-нибудь? – смеясь, спрашивала Аня. – Пока нет, – хмуро отвечал Андрей. – Но пойму. Обязательно пойму.

Вскоре на его столе, рядом с тетрадями, появилась первая коробка с картонными деталями – простейшая модель планера. По вечерам, закончив уроки, он садился её клеить. Запах специального клея «Момент» стал запахом его мечты. Он был ещё обычным мальчишкой, гонявшим во дворе в футбол, но в его комнате уже рождался будущий конструктор – упрямый, вдумчивый и навсегда влюблённый в небо. А его отец, на которого Андрей всегда ровнялся, в первый день осени 1963 года шел по длинному коридору, Сергея Александровича вызвали в райком. Он шел, гадая, за что ему влетит: то ли за срыв поставок щебня, то ли за ту самую историю с прогулом двух формовщиков, которых он отказался увольнять.

Кабинет был просторный, пахло табаком и старым деревом. Секретарь райкома, Матвеев, человек с непроницаемым лицом и тяжёлым взглядом, сидел за столом и разглядывал какую-то бумагу.

– Зацепин, садись, – сказал он, не глядя. Сергей сел на краешек стула, внутренне собравшись, как перед атакой.

Матвеев отложил бумагу и уставился на него. – Директор Семёнов слег. Инсульт. Врачи говорят, что надолго. Заводу нужен новый директор.

Сергей молча кивнул. Он хорошо знал Семёнова и искренне сожалел о его болезни.

– Партийная комиссия рассмотрела кандидатуры, – Матвеев сделал паузу, вглядываясь в него. – Решили рекомендовать тебя.

В ушах у Сергея отозвался тот самый оглушительный звон, как когда-то после разорвавшегося снаряда. Комната поплыла. Ему показалось, он ослышался.

– Меня? – выдавил он. – Товарищ Матвеев, я… я мастер участка. Я инженер. Я не…

– Мы знаем, кто ты, – сухо прервал секретарь. – Знаем твою фронтовую биографию. Знаем, как ты вытянул формовочный участок. Заводу не нужен кабинетный стратег. Ему нужен боец, который знает производство изнутри и не боится ответственности. Который не разбежится при первой же трудности.

– Но я… – Сергей искал слова, чувствуя, как на него наваливается груз, в тысячу раз тяжелее любой бетонной плиты.

– Приказ выйдет завтра, – Матвеев поднялся, давая понять, что разговор окончен. – Поздравляю, товарищ директор. Завод в твоих руках. Не подведи.

Он вышел из кабинета, и его будто вывернуло наизнанку. Он не чувствовал ни гордости, ни радости. Только леденящий ужас и полную, абсолютную пустоту. Он шёл по мокрому асфальту, не видя ничего вокруг, и повторял про себя: «Не подведи. Не подведи».

Дома он молча вошел в комнату, снял промокшие ботинки и сел за стол, уставившись в одну точку. Тамара сразу поняла, что случилось что-то из ряда вон.

– Серёжа? Что случилось? Он с трудом поднял на неё глаза. – Меня… назначили директором. Завода.

Тамара замерла с заварочным чайником в руке. Потом медленно поставила его на стол. – Директором? – переспросила она тихо.

Он только кивнул, сгорбившись, словно под невидимой тяжестью. – Я не справлюсь, Тома. Это не участок. Это… Это всё. Тысячи людей. План. Ответственность перед государством. Я не смогу.

Тамара подошла, обняла его сзади и прижалась щекой к его виску. – Сможешь, – сказала она просто. – Ты ведь всегда справлялся

На следующий день он вошёл в свой новый кабинет. Большой, с кожаным диваном и огромным, пустым столом. Отсюда не было слышно гула цехов, не пахло цементом. Здесь было тихо и страшно.

Первой его просьбой к секретарше было принести все отчёты за последний год, текущие планы, ведомости по поставкам. Он сидел над кипами бумаг до глубокой ночи, вчитываясь в цифры, которые складывались в картину гигантского, еле дышащего организма. Завод был на грани срыва плана. Не хватало материалов, оборудования, людей. Станки были изношены до предела.

Через неделю он собрал первое совещание. В кабинете сидели его бывшие начальники – главный инженер, начальники цехов, люди с опытом и учёными степенями. Они смотрели на него с нескрываемым скепсисом.

Сергей встал. Он не умел говорить красивых речей. – Я не буду долго говорить. Ситуация тяжёлая. План сорвём, если будем работать как раньше. С завтрашнего дня все отчёты – мне лично. Каждый срыв – на моём столе через час. Поставки материалов буду пробивать сам. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все молчали, поражённые его спокойной, железной уверенностью. В его голосе не было нервозности вчерашнего мастера. Стоял командир, привыкший отдавать приказы под огнём.

И работа закипела. Он не сидел в кабинете. Он был в цехах, в литейке, где плавили металл, в ремонтных мастерских. Он мог встать к станку рядом с рабочим, чтобы показать, как устранить люфт. Он ночевал на заводе, его пиджак, пахнущий дымом и потом, висел на спинке стула рядом с белыми рубашками.

Он учился. Учился у своих подчинённых, у рабочих, у жизни. Учился быть не бойцом и не мастером, а командиром большого корабля, чувствуя ответственность за каждую заклёпку в его корпусе.

Глава вторая

Москва, 1964 год. Первый майский день выдался на редкость тёплым. От Белорусского вокзала двинулась праздничная колонна. Шли, как полагалось, весело и с размахом – с песнями, транспарантами и лозунгами вроде: «Даёшь завтра больше, чем сегодня!». Семья Зацепиных ни разу не пропускала первомайских демонстраций. Да и как они могли их пропускать, если отец семейства, Сергей Александрович, с недавних пор являлся директором железобетонного завода. Какой же пример подал бы он работникам своим отсутствием? Зацепины шагали в первых рядах родного предприятия, задавая общий ритм и настроение. В тот день с ними впервые шли оба их ребенка – Аня и Андрей.

На следующий день, выходя из отцовской «Волги», Андрей машинально потрогал пальцем значок «Мир! Труд! Май!», оставшийся на его школьном пиджаке. Яркий солнечный день был таким же, как вчера, но теперь он освещал не море радостных лиц, а скучный асфальт школьного двора. Праздник кончился, начались будни.

У порога его уже поджидал Олег, лучший друг, с которым они были не разлей вода с первого класса. – Андрей, ты сегодня с нами в футбол? – поинтересовался он. – Нет. Я хотел доклеить макет, – ответил Андрей. – Выходи! Поиграем часик, а потом доклеишь свой самолёт. – Понимаешь, там самая тонкая работа начинается. Никак не смогу, прости. – Ну, как знаешь. Давай прибавим шаг, а то на урок опоздаем. Людмила Валентиновна не любит, когда опаздывают. – Ань, мы побежали, чтоб не опоздать! – крикнул Андрей сестре, и они ускорились.