Михаил Соловьев – От полудня до полудня (страница 6)

Это было время, когда громко мечтать становилось не принято. Мечты превращались в планы, а планы – в нормы.

По окончании школы Андрей поступил в МАИ – Московский авиационный институт – и наконец погрузился в дело, которое стало смыслом его жизни. За ним не числилось ни единого долга по учёбе, предметы он осваивал лучше всех, проводя долгие часы за конспектами и доскональными расчётами.

Неожиданно даже для себя он победил на институтском конкурсе авиамоделей. Его планер, собранный вручную, продержался в воздухе дольше всех.

Вечером дома устроили импровизированный праздник. Тамара Фёдоровна испекла свой фирменный яблочный пирог. Сергей Александрович, плохо скрывая гордость, расспрашивал о деталях: о размахе крыла, о центровке. – А ты представляешь, – говорил он, и глаза его блестели, – что однажды по твоим чертежам будут летать настоящие машины? Целые лайнеры!

Аня, хоть и дразнила брата «самолёточником», с восторгом разглядывала почётную грамоту. – Ну, ты даёшь, Андрюшка! Будешь знаменитым, а мы будем говорить: «А мы его с пелёнок знали!»

Андрей сидел, краснея и от счастья не находя слов. Он чувствовал, что его странное увлечение, над которым некоторые посмеивались, – не ерунда. Его ценят самые близкие. В этот миг он по-настоящему поверил в своё будущее.

В конце третьего курса на одарённого студента обратил внимание один из лучших преподавателей, академик, профессор университета. Для личной беседы он пригласил Андрея в свой кабинет и, едва тот переступил порог, предложил рассчитать ось крыла. Зацепин сделал это легко и изящно – подобные расчёты давно не составляли для него труда.

– Знаете, молодой человек, я много слышал о ваших способностях и ничуть в них не сомневался, – воскликнул преподаватель. – Но, увидев ваши вычисления воочию, готов заявить со всей ответственностью: вскоре в конструкторском бюро появится незаменимый сотрудник!

– Вы мне льстите! – смущённо возразил Андрей.

– Ничуть! Я лишь констатирую факт. Если бы вы только знали, на какой вершине ныне стоит советское самолётостроение! Поверьте, на слово: группа наших выпускников, в которую когда-то входил и ваш покорный слуга, была не только свидетельницей первого полёта в космос, но, можно сказать, и его организатором. Вдумайтесь: ещё не так давно при имени «Королёв» многие крутили пальцем у виска, а сегодня Сергей Павлович – гениальнейший конструктор современности! Вспомните речь Никиты Сергеевича после полёта Гагарина: «Товарищи, мы совершили прорыв столетия, а может, и тысячелетия! Но нам бы не удалось это без Циолковского, Королёва и, конечно, Гагарина». Так что заявляю ответственно: и ваши блестящие способности принесут немало пользы нашей стране.

Вернувшись домой, Андрей поспешил поделиться с матерью впечатлениями от разговора. – Мам, представляешь? Сделал один несложный расчёт, а профессор так обласкал, что чуть ли не с самим Королёвым сравнял!

– Очень лестно слышать, – улыбнулась Тамара Фёдоровна. – Отцу уже рассказал?

– Ты бы ещё сказал с Гагариным! – встряла в разговор сестра. – Совсем, Андрей, помешался на своём.

– Да что ты понимаешь, Анька, в конструкторских расчётах? – В расчётах я, конечно, не смыслю. Зато в психологии, кажется, начинаю разбираться. И вижу, как ты, братец, съезжаешь с катушек от профессорского внимания.

Анна заканчивала первый курс института. Профессию она выбрала не из лёгких, решив помогать людям, которые лишились рассудка или попали в жизненные тупики, и поступила на факультет психиатрии.

– Анечка, зачем ты так? – вмешалась мать в роли миротворца. – У Андрея свои интересы, у тебя – свои. Вы оба нашли дело по душе, и дай Бог, чтобы каждый на своём пути состоялся.

– Я могу продолжить? – спросил Андрей. – Конечно, сынок.

– Понимаешь, эти сравнения для меня очень важны. Они заставляют углубляться в расчёты, искать новые решения.

– Углублённый анализ необходим в любом серьёзном деле, а в самолётостроении – и подавно, – согласилась Тамара Фёдоровна.

Она очень любила эти беседы, в которых раскрывались интересы её детей. Именно в таких, казалось бы, обыденных разговорах проступали контуры их будущего. Они охотно откровенничали с ней в тёплой, домашней обстановке. В одной из предыдущих бесед Андрей рассказывал ей о допусках углов в конструировании, а Анна поведала, что психосоматика изучает проблему взаимосвязи психики и тела, находящуюся в центре вопроса о биопсихосоциальной сущности человека. Тамара Фёдоровна мало что в этом понимала, но соглашалась с каждым их словом и изо всех сил старалась поддержать говорящего. Она невероятно гордилась детьми и верила в их светлое будущее. А они, в свою очередь, горячо любили родителей, хоть и спорили друг с другом, как, наверное, все в их возрасте.

Позже, когда на кухне остались только мать и дочь, Аня, устроившись на табуретке и обхватив колени, тихо спросила: – Мам, а ты никогда не боялась? – Чего, доченька? – не оборачиваясь, отозвалась Тамара Фёдоровна. – Что не получится. Не справишься. Вот Андрей со своим двигателем – он же гений, а всё равно сомневается. А я… я ведь людей буду лечить. Их души. А если не смогу? Если мой пациент… – она замолчала, не в силах договорить.

Тамара Фёдоровна вытерла руки фартуком, подошла и мягко пригладила дочери волосы. – Всякий, кто берёт на себя ответственность за другого, боится. Это нормально. Моя мать, когда за отцом в партизаны уходила, сапоги ему штопала – руки тряслись. Но делала. Потому что знала: без неё – никак. Запомни: твоё дело не в том, чтобы всех вылечить. А в том, чтобы каждый, кто к тебе придёт, знал – он не один. И ты с ним.

Аня прижалась щекой к её прохладной руке. Этого было достаточно.

На следующий день Аня отправилась в Ленинскую библиотеку. После разговора с матерью ей захотелось глубже изучить труды Фрейда и Юнга, которые на лекциях лишь слегка затрагивали.

В читальном зале пахло старыми книгами и пылью. За соседним столом кто-то тихо перелистывал страницы. Аня открыла тяжёлый том «Толкования сновидений» и погрузилась в чтение. Вдруг её взгляд упал на заметки на полях, оставленные предыдущим читателем – чётким, почти чертёжным почерком. «Сопротивление материала здесь проявляется в виде вытеснения», – стояло рядом с описанием комплексов.

Аня улыбнулась. Точно подмеченная, почти инженерная метафора сразу напомнила ей об Андрее. «Мы с тобой, брат, вроде бы в разном копаем, – подумала она, – а сталкиваемся с одним и тем же. Ты – с сопротивлением металла, а я – с сопротивлением души». Эта мысль неожиданно придала ей уверенности.

Вечером за чаем Сергей Александрович, отложив газету, внимательно посмотрел на дочь. – Говорят, ты у нас теперь в психологи подалась? – спросил он. В его голосе не было насмешки, лишь лёгкая, отцовская озабоченность. – В психосоматику, пап, – поправила Аня. – Это которые душевнобольные? – прямо спросил он. Аня вздохнула. Она ждала этого вопроса. – Не только. Это те, у кого душевная боль становится болью физической. Кого общество, обстоятельства, жизнь сломали.

Сергей Александрович помолчал, разглядывая свою кружку. – На войне такое бывало, – тихо сказал он. – Солдат, вроде целый, невредимый, а – не встаёт. Глаза пустые. Контузия, говорили. А по-твоему выходит… – Душа не выдержала, – закончила за него Аня. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. – Трудное дело ты выбрала, дочка. Куда труднее, чем бетонные плиты. Те хоть по ГОСТу делаются. А душа… у каждой свой ГОСТ. – Он тяжело поднялся. – Но раз выбрала – иди до конца. Ты у нас умница.

Эти мудрые мысли пришлось отложить. Из прихожей донёсся телефонный звонок, и по нервному, надрывному гудку Сергей Александрович безошибочно определил – звонят с завода. Через минуту, нахмуренный, он слушал доклад: в четвёртом цеху на третьей линии пошёл брак…

В цеху стоял привычный гул: рокот кранов, стук молотков, скрежет металла. Рабочие коротко перебрасывались словами, перекрикивая шум машин.

У стены, на лавочке, сидели двое – Борода и Андрюха. Борода, высокий мужик с густой бородой, почесал затылок и с ленивой усмешкой произнёс: – Милейший, сейчас бы Петра Арсеньевича да с курочкой бы… – И не говори, любезный, – отозвался Андрюха, подтягивая ремень.

К ним подошёл электрик Серёга. В руках у него была стеклянная банка, а из кармана торчала ложка. – Что, обедать не садитесь? – спросил он. – Сейчас директор должен зайти, – отозвался Борода. – Не время. Серёга пожал плечами, уселся на лавку, открыл банку с пшеном, сваренным на воде. Достал ложку и принялся медленно есть, смакуя, с закрытыми глазами, словно лакомился чем-то изысканным.

Цыпенко, стоявший неподалёку, наклонился к Василичу: – Опять «голубок» пшено клюёт. Рабочие хмыкнули, но в этот момент в цех вошёл Сергей Александрович в сопровождении начальника цеха и мастера. Шум стих, все быстро поднялись с мест. – Докладывайте, – коротко бросил начальник цеха. – Третья линия, – заговорил Борода, переминаясь с ноги на ногу, – брак пошёл. Формы не выдерживают, бетон ведёт, трещины даёт. – Проверяли матрицы? – строго спросил Сергей Александрович. – Проверяли, – вмешался Андрюха. – Думаем, что арматура виновата. Партия пришла ржавая, металл повело.

Сергей Александрович нахмурился, прошёлся вдоль линии, внимательно оглядывая конструкции. Рабочие молча следили за ним, понимая: от решения начальства сейчас многое зависело. – Заменить арматуру и проверить все матрицы, – отрезал директор и вышел из цеха.