Михаил Соловьев – От полудня до полудня (страница 7)

Вернувшись домой поздно, он застал на кухне одну Тамару. Она штопала Андрюшины брюки под светом настольной лампы. – Опять брак? – тихо спросила она, видя его осунувшееся лицо. – Арматура, – коротко бросил он, снимая пиджак. – Ржавая. Весь график под угрозой. А ведь знают, знают все, что мы для новостроек, для людей стараемся!

Он сел напротив, провёл рукой по лицу. В его глазах стояла усталость не физическая, а какая-то глубинная, от постоянной борьбы с системой. Достал из холодильника бутылку, налил полную рюмку, опрокинул её и лишь тогда сел за стол. – Иногда кажется, что мы продолжаем воевать, только не с фашистами, а с чем-то другим, – прошептал он. – С каким-то внутренним саботажем. С равнодушием. С враньём. И непонятно, где фронт и кто враг.

Тамара Фёдоровна молча положила свою руку на его. Её тёплые, шершавые пальцы сжали его ладонь. – Ты же выстоишь, Серёжа. Ты у меня сильный. Он посмотрел на неё, и в уголках его глаз дрогнули знакомые лучики морщин. – Справлюсь, Тома, справлюсь… Потому что эту силу я черпаю от тебя. И от Саши. – Ты снова ходишь в церковь? – тихо спросила она. Сергей Александрович молча кивнул.

В пустой церкви пахло воском и старым деревом. Сергей Александрович стоял рядом с невысоким коренастым мужчиной в чёрном – со седой бородой и спокойными, уставшими глазами.

– Никогда не думал, что буду здесь вот так стоять, – тихо сказал Сергей. – После всего, во что нас учили верить… – Бог разными путями ведёт, – так же тихо ответил отец Александр. – Одних – через разум, других – через боль, третьих – через чудо. Ты пришёл через чудо, Серёжа. Тот день в старой церкви… Мы с тобой не забудем его никогда.

Он перевёл взгляд на потемневшую от времени икону, и память на мгновение вернула его в ту самую деревенскую церковь, где когда-то, во время войны, они с Сергеем держали оборону. Где отчаянно молились о жизни, когда смерть была в трёхстах метрах, в образе карателя с огнемётом.

– Я, Саш, тогда просил Бога только об одном – о жизни, – голос Сергея дрогнул. – А я в тот же миг дал обет, – отец Александр положил руку на плечо друга. – Стоял там, в пыли, смотрел на мироточивую икону и поклялся: если выживу – стану священником. Вот и стал. А ты не переживай, Сереж, Господь тебя не оставит. Тот, кто даровал нам чудо тогда, не оставит и сейчас.

Он перекрестил Сергея, и то невыразимое чувство мира, что когда-то наполнило их в полуразрушенном храме под огнём, снова коснулось их душ – тихое и несомненное, как дыхание.

Глава пятая

Май 1972 года выдался на удивление тёплым. Москва, ещё не раскалённая летним зноем, была полна ароматом цветущих лип и предвкушением скорых каникул. Для Андрея Зацепина это время было особенным: через пару недель – защита диплома в МАИ и долгожданный прыжок во взрослую, самостоятельную жизнь.

Его друг детства Олег, чья жизненная стезя уже свернула в сторону аграрной науки, уговорил его на «последний студенческий вечер». В небольшой квартирке на Ленинградском проспекте собралась шумная компания: кто-то из МАИ, кто-то из МГУ, пара девушек из педа.

Андрей, всегда чувствовавший себя не в своей тарелке на шумных сборищах, притулился у окна с банкой томатного сока, наблюдая, как Олег с азартом что-то доказывает широкоплечему парню в форме. Форма была не армейская, а тёмно-синяя, с голубыми петлицами – курсанта одного из лётных училищ.

– Андрей! Иди сюда, познакомлю! – окликнул его Олег, заметив уединение друга.

Андрей нехотя подошёл.

– Андрей, это Максим, «старый друг», в кавычках! – Олег хлопнул лётчика по плечу. – В одном дворе на Соколе выросли, пока он на крылья не встал. Макс, а это тот самый гений, о котором я тебе рассказывал. Будущий Королёв, только в авиации.

Парень в форме обернулся. У него было открытое, обветренное лицо с ясными, насмешливыми глазами и коротко стриженными волосами. Он оценивающе взглянул на Андрея и протянул руку. Рукопожатие было твёрдым, ладонь – шершавой.

– Максим Иволгин. Не слушай его, он всех своих друзей «гениями» величает. Особенно тех, кто помогает ему с термином. – Его голос был негромким, но уверенным, с лёгкой хрипотцой, будто от частых переговоров с землёй сквозь шум мотора.

– Андрей Зацепин. И я ему не помогал, просто объяснил пару формул, – смущённо улыбнулся Андрей.

– Скромничает, – фыркнул Олег. – Сам все контрольные у него срисовывал. Ладно, вам, технарям, есть о чём поговорить, а мне надо решить стратегически важный вопрос насчёт последней бутылки «Тархуна». – И он растворился в толпе.

Неловкая пауза повисла между ними. Первым её нарушил Максим.

– Так ты из МАИ? Конструктор?

– Пока ещё студент. Через две недели – как повезёт. А ты откуда? Качинское?

– Борисоглебское, – с явной гордостью поправил его Максим. – Приехал на стажировку в Жуковский. Испытываем кое-что интересное.

Глаза Андрея вспыхнули. Вся его скованность мгновенно испарилась.

– На «спарке» летаешь? Или уже на «мигах»?

– Пока больше на L-29, но пару раз уже поднимал МиГ-21. Зверь, конечно, но красавец. А ты в каком направлении работаешь?

Разговор закрутился сам собой, подхваченный общим вихрем страсти к небу. Они отошли в сторону, к тому же окну, забыв обо всех на вечеринке. Андрей, обычно скупой на слова, не мог остановиться, рассказывая о своём дипломном проекте – расчётах системы управления для перспективного двигателя. Максим слушал не как простой собеседник, а как будущий потребитель его идей.

– Понимаешь, главная проблема – не мощность, – говорил Андрей, жестикулируя, будто в руках у него был мел, а перед ним – доска. – Проблема в том, чтобы сделать эту мощность управляемой, предсказуемой. Чтобы пилот чувствовал её не как дикую лошадь, которую нужно укротить, а как продолжение себя.

– Вот именно! – оживился Максим. – Бывает, выжмешь из машины все соки, а она не слушается, упрямится. Чувствуешь, что там, в железе, есть свой характер, и не всегда дружелюбный. А твоя задача – с ним поладить.

– Я как раз пытаюсь этот «характер» просчитать и поставить ему рамки, – улыбнулся Андрей.

– Чтобы он был не упрямым осликом, а арабским скакуном? – предположил Максим.

– Да! Именно! – Андрей рассмеялся. Он впервые за долгое время чувствовал такое полное понимание без лишних слов.

Они говорили ещё долго: о штопорах и перегрузках, о том, как дрожит ручка управления на критическом режиме, о тонкостях аэродинамики, которые знают только те, кто сам парил в небе. Андрей смотрел на мир через призму формул и расчётов, Максим – через ощущения и практику. Их миры идеально дополняли друг друга.

– Слушай, – вдруг сказал Максим, прерывая спор о преимуществах треугольного крыла. – А не хочешь на аэродром приехать? В воскресенье у нас лётная смена. Посмотришь на всё это не с земли, а с края лётного поля. Пощупаешь, так сказать, жизнь.

Глаза Андрея выразили всё, что он чувствовал. Мечта всего его детства становилась осязаемой.

– Я бы с огромным удовольствием! Ты прав, чертежи – это одно, а когда видишь, как твои расчёты оживают в металле…

– …понимаешь, ради чего всё это, – закончил за него мысль Максим. – Договорились. Вот, нацарапаю тебе адрес, пропуск будет ждать.

Он достал из нагрудного кармана гимнастёрки блокнот, оторвал уголок страницы и что-то быстро написал.

В этот момент к ним подошёл Олег с парой полных стаканов. – Ну что, я вижу, вы уже нашли общий язык? Дружите против меня, да? – Против тебя дружить не надо, тебя и в одиночку обыграть можно, – парировал Максим, пряча блокнот. – Ага, щас. Я тут пока за вас «Тархун» отбивал, вы тут, вижу, весь мировой авиапром поделили. Ладно, выпьем за это! За небо! За вас!

Олег протянул им стаканы. Максим взял свой, Андрей после секундной паузы – тоже.

– За небо! – сказал Максим, глядя на Андрея. – За небо, – тихо, но твёрдо ответил Андрей.

И в этот миг, поднимая стаканы с дешёвым газированным напитком в душной комнате студенческой квартиры, они заключили негласный договор. Договор двух людей, которые ещё не знали, что их дружба, рождённая под крылом одного самолёта, пройдёт через годы, взлёты и падения, но навсегда останется скреплённой одной страстью – бескрайним, манившим их обоих небом.

Страна вошла в десятилетие, как входят в широкую, полноводную и почти неподвижную реку. Течение замедлилось. Всё было прочно и основательно, надолго.

Воздух пах, на улице – бензином и угольной пылью, в подъездах – котлетами и лавровым листом, в учреждениях – дешёвым одеколоном и бумажной пылью. Включаешь телевизор – «Голубой огонёк», открываешь газету – передовица о перевыполнении плана. Казалось, что так будет всегда.

Но под этой толстой ледяной коркой уверенности бурлила своя жизнь. Интеллигенция ловила замирающее сердце голосом Галича и Высоцкого из раритетных магнитофонов. Молодёжь, отбросив пионерские галстуки, трясла чёрными копнами волос под «Битлз». А страна в целом, устав от бесконечного ожидания «светлого будущего», училась жить в настоящем – с его маленькими радостями, дефицитом, верой в «авось» и тихим, почти бытовым фатализмом. Время текло медленно, как мёд, и так же сладко обещало затянуть в себя всё и вся.

Глава шестая

Андрей стоял в цеху опытного производства, где пахло остывшим металлом и горькой пылью от шлифовки. Перед ним на стапеле темнел угловатый каркас – его первое настоящее задание, не учебный макет, а узел крыла для нового пассажирского лайнера. В руках он сжимал пачку расчётов; бумага отсырела от пота.