Михаил Соловьев – Концерт лжи (страница 4)

Игра начиналась.

Глава третья «Первый аккорд лжи»

Зелёная гостиная напоминала клетку с экзотическими птицами, куда внезапно запустили хищника. Воздух, ещё пять минут назад наполненный приглушённым гомоном шока и светских условностей, мгновенно вымерз, когда Строгов переступил порог. Шесть пар глаз устремились на него, образуя диссонансный аккорд из совершенно разных эмоций: животный страх, приправленный любопытством; холодное высокомерие, прикрывающее растерянность; и повсеместная, отточенная годами светская маска, за которой уже трещали швы.

Он медленно обвёл их взглядом, не как человек, а как дирижёр, впервые видящий оркестр. Он отмечал детали, выписывая в уме партитуру их поз, микродвижений, запахов. Каждый был инструментом в этом ансамбле, и каждый уже фальшивил по-своему.

Анна Лазаревна сидела в глубоком кресле у потухшего камина, будто королева, решившая встретить осаду прямо на троне. Белое платье, казалось, отливало собственным холодным светом, идеальные волосы были уложены с математической точностью. Её лицо – безупречная маска из фарфора, гладкая и непроницаемая. Но руки, эти руки скрипачки, выдавали всё. Пальцы, сжимавшие кружевной платок, были белы до синевы у костяшек. Не от холода в комнате, а от того внутреннего ледяного тиска, в котором она держала себя. Её дыхание было слишком ровным, слишком осознанно медленным – контролируемый пианиссимо паники.

«Вибрато страха, – отметил про себя Строгов. – Но заглушённое. Как если бы на скрипке играли с сурдиной. Всё есть – и дрожь, и ужас, но звук приглушён до шёпота. Почему? Потому что боится выдать себя? Или потому, что её страх – не за себя?»

Рядом с ней, создавая диссонирующий дуэт, стоял Михаил Воронцов. Он опёрся рукой на резную спинку её кресла – жест защитный, почти собственнический, но лишённый истинной силы. От него исходила тяжёлая, почти осязаемая волна страха. Но не того благородного страха перед несправедливостью, а дешёвого, липкого, животного ужаса пойманного воришки.

«Страх должника, – мысленно диагностировал Строгов. – Не страх перед наказанием за убийство, а страх перед разоблачением в чём-то меньшем. В воровстве? В предательстве? В том, что его секрет вскроется попутно.»

Его красивое, обычно томное лицо искажала нервная гримаса, губы были влажными и слегка подрагивали. Он пах дорогим, но навязчивым одеколоном, который не мог перебить запах пота страха. Струны его нервов были перетянуты до предела, и Строгов почти физически слышал, как они вот-вот лопнут с резким, негармоничным звуком.

Софья Аркадьевна Полянская не сидела. Она расхаживала у высокого окна, за которым клубилась московская ночь, нервно вращая на пальце массивное кольцо с тёмным камнем. Её взгляд, быстрый и острый, был лишён трагедии. Он оценивал. Взвешивал.

«Она уже просчитывает убытки, – понял Строгов. – Не человеческую потерю, а финансовую. Смерть клиента для неё – как падение акций. Неприятно, хлопотно, но в рамках профессиональных рисков.»

Она уже просчитывала, как эта смерть скажется на аукционных ценах Борецкого, на репутации галереи, на её собственных комиссионных. Её беспокойство было деловым, почти финансовым. В её позе Строгов уловил не горе, а раздражённую досаду человека, чей важный контракт оказался под угрозой срыва.

Отдельно ото всех, в тени высокого книжного шкафа, сидел Леонид Феликсович Керн. Старый реставратор съёжился в кресле, будто пытаясь стать меньше, невидимее. Он уставился в пустой хрустальный стакан в своей руке, но взгляд его был пустым, обращённым вовнутрь.

«Это не просто скорбь, – уловил Строгов. – Это мука. Мука совести, которая ест его изнутри уже тридцать лет. Он не плачет о друге. Он плачет о себе. О том, кем он стал, помогая Борецкому превращать святыни в товар.»

В его сгорбленной спине, в дрожащей старческой руке была такая глубокая, безысходная скорбь, что она казалась единственной подлинной вещью во всей этой искусственной комнате. Но даже в этом горе, уловил Строгов, была странная нота – не просто печаль по другу, а тяжёлое, минорное чувство вины. Вины, которая старше сегодняшней смерти.

Прислонившись к косяку двери в полутени, стояла Татьяна Борецкая. Дочь. Руки её были крестообразно скрещены на груди – классический жест защиты и отстранённости. На её лице не было слёз, только сухая, выжженная пустыня.

«Ненависть, выгоревшая дотла, – подумал Строгов. – От неё остался только пепел. Но пепел этот – ядовитый.»

Но в глазах, которые она не сводила с пустого кресла у камина (где должен был сидеть отец?), бушевала не буря, а тихая, усталая ярость. Ярость, которой уже много лет, которая выгорела дотла, оставив после себя лишь горький пепел. Она дышала ровно, и в этой неестественной ровности был вызов. Вызов ему, следователю. Вызов этому дому. Вызов самой смерти, которая, возможно, совершила то, на что у неё самой не хватило духу.

И, наконец, Евгений Львович. Помощник. Он стоял в самом дальнем углу, у буфета с недопитым хересом, почти сливаясь с тёмно-зелёной портьерой. Руки были сложены перед ним в почтительной, нейтральной позиции. Его лицо, освещённое боковым светом от бра, не выражало ровным счётом ничего. Ни страха, ни любопытства, ни горя.

«Это не маска, – понял Строгов. – Это отсутствие. Пустота. Как если бы на месте скрипки в оркестре вдруг возникла тишина. Но тишина эта – нарочитая. Искусственная. Её специально оставили, чтобы подчеркнуть диссонанс.»

Он был тишиной в этой какофонии. И оттого – самым громким подозрением.

– Я подполковник Строгов, – произнёс он без всяких предисловий, не повышая и не понижая голоса. Но в идеальной, «поющей» акустике зала, созданной для интимных камерных концертов, каждое слово упало, как отточенная капля, нарочито отчётливо. – Расследую смерть Арсения Петровича. Мне потребуются ваши показания. По отдельности. Начнём с того, кто нашёл тело.

Софья Полянская сделала резкий, чёткий шаг вперёд, опережая других. Её каблуки отстукали по паркету сухую, деловую дробь.

– Это я, Софья Полянская. Мы… репетировали. В Белом зале. Арсений Петрович вышел поправить детали программы, договориться о… о финальном аплодисменте. Задержался. Я пошла его искать, чтобы посоветоваться по поводу… – она сделала микроскопическую паузу, – по поводу одного срочного предложения от клиента. Дверь в кабинет была приоткрыта. Я заглянула…

Она приложила руку к горлу, и её ноготь, покрытый тёмным лаком, на миг блеснул в свете люстры. Жест был отточенным, почти театральным. Но был ли он искренен? Строгову показалось, что здесь ровно пятьдесят на пятьдесят – наполовину шок, наполовину расчёт.

«Она репетировала этот жест, – подумал он. – Возможно, не сегодня. Возможно, годами, в других ситуациях. „Женщина в шоке“. Но сейчас он сработал на автомате. Потому что ситуация того требует.»

– Сколько прошло времени с его ухода до того, как вы пошли его искать? – спросил он, наблюдая, как её зрачки на секунду сузились, производя вычисления.

– О, не знаю… Минут двадцать? Не больше. Мы начали вторую часть трио. Довольно громкую. Бурную. С резкими переходами.

«Громкую, – отметил про себя Строгов. – Достаточно, чтобы заглушить удар, крик, звук падения тела или… скрип открывающегося сейфа. Удобно.»

Но он не стал развивать эту мысль вслух. Вместо этого его взгляд, тяжёлый и неспешный, проплыл по каждому лицу, фиксируя мгновенные реакции.

– И все вы были в зале всё это время?

Возникло короткое, тягостное молчание, которое тут же было разорвано.

– Я выходил, – глухо, почти сипло, сказал Воронцов. – На балкон. Подышать. Нервы сдают перед выступлением…

Он бросил быстрый, ищущий взгляд на Анну, но та смотрела в пол. Не поддерживая, не отрицая. Просто игнорируя.

– Я… в дамскую комнату, – тихо, но чётко произнесла Анна, не поднимая глаз от складок своего платья. – Поправить макияж.

– А вы? – Строгов перенёс взгляд на Таню.

Та не шелохнулась, только её губы чуть искривились.

– Сидела в зале. Слушала, – отрезала она. Её голос был колючим, сухим, как щепка. В нём не было ни капли желания сотрудничать. Было что-то иное: вызов. «Попробуй, заставь меня говорить. Попробуй, сломай меня. Я уже сломана.»

Керн только безнадёжно, с усталым достоинством покачал седой головой, не отрывая взгляда от призрака в своём стакане. Этого было достаточно. Он не выходил. Он был здесь, в своей скорби, и не было сил даже на слова.

Евгений молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я слуга. Я делал то, что положено. Всё остальное – не моя история.»

– Хорошо, – сказал Строгов, делая вид, что принимает эти обрывочные алиби за чистую монету. Он решил не давить пока, не показывать, что уже знает про запах трубки, про обломок смычка. Пусть думают, что это спонтанная вспышка гнева, бытовуха, пусть и в золотой оправе. – Госпожа Борецкая, пройдёмте, пожалуйста, первая. Остальных прошу не покидать помещение и не обсуждать случившееся между собой. Это важно для чистоты показаний.

Он жестом указал Анне на дверь в соседнюю библиотеку. Когда она встала, движение её было плавным, почти воздушным, но Строгов уловил мгновенную задержку – микроскопическое сопротивление мышц. Как если бы её тело на долю секунды отказалось подчиняться разуму. «Не хочу идти. Боюсь. Но должна.»