Михаил Соловьев – Концерт лжи (страница 3)

Сокрушительной силе.

«Не женская рука, – сразу отметил Строгов. – И не рука пожилого человека. Размашисто, с оттягом. Со всей дури.»

Орудие валялось в метре от тела – бронзовый пресс-папье в виде сокола с хищно изогнутым клювом. Теперь клюв был отогнут, деформирован от удара, и на его конце, даже в тусклом свете, Строгов различил тёмный, запёкшийся налёт.

Его отшвырнули с отвращением? Или просто бросили, не заботясь о маскировке?

«И то, и другое, – решил Строгов. – Сначала – отшвырнули в отвращении. Потом – не стали поднимать, потому что знали: на гладкой патинированной бронзе отпечатков не останется. Значит, убийца либо профессионал, либо… хорошо образованный дилетант. Тот, кто читает детективы или смотрит криминальные сериалы.»

Строгов не спешил подходить. Он встал на пороге, закрыл глаза на секунду, отсекая визуальный шум.

Включил слух.

Тишина. Но неполная. Не та живая, насыщенная тишина из пролога. Это была тишина после взрыва. Глухой, непрерывный гул жизни особняка за стенами – где-то плачет женщина, где-то спорят. Приглушённый шёпот оперативников в коридоре – обрывки фраз: «…отпечатки…», «…фотографируй угол…».

И сквозь этот фон – одинокий, чёткий, почти механический звук.

Щелчок.

Один. Потом тишина. Не повторяющийся тик метронома, а финальный щелчок остановки.

Он открыл глаза. Метроном. Тот самый, лакированный, с бронзовым маятником, стоял на мрамерном камине напротив. Стрелка-указатель темпа замерла на отметке «Largo». Очень медленно. Почти похоронный марш. Но не на нуле, не в положении «выключено». Его остановили. Нажали на маятник, прервав ход.

Вручную.

«Интересно, – пронеслось в голове Строгова. – Дирижёр сам прервал музыку, почувствовав приближение конца? Или кто-то другой нажал на паузу, услышав не те звуки?»

Он подозвал одного из техников.

– Этот метроном трогали?

– Нет, товарищ подполковник. Стоит как стоял. Только фотографировали.

– Хорошо. Не трогайте. Я потом сам.

Он натянул тонкие латексные перчатки с привычным, почти незаметным щелчком и подошёл к телу, движением опытного, но не бесчувственного профессионала. Осмотр дал немного: смерть, судя по начальному остыванию и посмертному окоченению, наступила 40—50 минут назад. Как раз во время того самого закрытого концерта, когда громкая музыка могла заглушить и удар, и крик.

«Удобно, – подумал Строгов. – Очень удобно. Как по нотам.»

Он поднял голову, его взгляд упёрся в стену за столом. Туда, где висела картина в тяжёлой раме, теперь сдвинутая вбок. За ней зияла дверца встроенного в стену сейфа. Она была приоткрыта, не до конца, будто кто-то в спешке не смог её захлопнуть. Вокруг личинки замка – сеть тонких, аккуратных, почти ювелирных царапин.

Работа мастера. Но не с первого раза – видна была неуверенность, несколько подходов.

– Что пропало? – спросил он у техника-криминалиста, склонившегося над столом.

Тот пожал плечами, не отрываясь от своей работы.

– Говорят, одна картина. Маленькая, в простой раме. Не самая ценная в коллекции, по их словам. Хозяин, мол, хранил её по сентиментальным причинам.

– По их словам, – повторил Строгов с лёгкой, кривой усмешкой.

Именно то, что «не самое ценное», и ценно по-настоящему в таких домах. В его практике было дело, где за старую, потёртую фотографию убили трёх человек. Оказалось – на обороте был шифр к банковскому счёту в Англии.

Его зоркий взгляд, выхватывающий несоответствия, как фальшивую ноту, упал на крошечный, почти невидимый обломок у правой ножки кресла. Он присел, взяв пинцет.

Дерево, тёмное, лакированное. И прилипшая к нему тонкая полоска натянутого белого конского волоса.

Обломок смычка. Но не массивного виолончельного – тот был бы толще, крепче. Скрипичный. Лёгкий, изящный и хрупкий.

Он аккуратно упаковал улику в бумажный конверт, пометил его. Смычок сломался здесь, в кабинете. Во время борьбы? Или им что-то пытались поддеть, вскрыть?

«Смычком можно аккуратно подцепить что-то хрупкое, – размышлял он. – Картину за стеклом, например. Или… попытаться нащупать механизм замка. Не отмычкой, а чем-то длинным, тонким, упругим.»

И последнее, прежде чем он отправится в этот «муравейник из павлинов», как мысленно окрестил он собравшихся гостей, – запах.

Строгов вдохнул полной грудью, анализируя воздух, как сомелье – букет вина. Помимо тяжёлых, дорогих духов (скорее, женских), табачного дыма от качественных сигар и едкого, холодного запаха страха, в воздухе висел ещё один аромат.

Крепкий, пряный, с нотками сухофруктов и кожи. Табак. Не сигаретный, а трубочный. Дорогой, выдержанный.

Но… чужой в этой комнате. Борецкий, по словам помощника (этот вопрос был задан одним из первых), курил исключительно кубинские сигары «Cohiba». Их сладковато-землистый шлейф тоже был, но он перебивался этим новым, чужим духом.

Значит, кто-то другой курил здесь трубку. Или долго стоял рядом с курильщиком, пропитавшись дымом.

«Трубочный табак… – подумал Строгов. – Не молодёжная привычка. Скорее, человек старой закалки. Или тот, кто хочет казаться таковым.»

Он выпрямился, снял перчатки. В кармане пальто он нащупал гладкую, холодную грань запонки-метронома. И вдруг, совсем некстати, запах пепла – сладковатый, приторный, невыносимо знакомый – на секунду врезался в память.

Не из этого кабинета, а оттуда, из далёкого петербургского прошлого. Из квартиры, где сгорела его сестра.

Та же сладкая гниль, прикрытая масками дорогого парфюма, старины и высокого искусства. Та же история, только инструменты поменялись: за вспышкой огня тогда, за ударом бронзового сокола сегодня – всегда скрывалась тихая, расчётливая кража.

Его сестра погибла за чужую икону, случайно увиденную.

Из-за чего погиб Борецкий? Из-за маленькой, «не самой ценной» акварели?

Он подошёл к окну, глядя на заснеженный сад. Где-то там, в этом доме, сидели люди, каждый из которых мог быть убийцей. Каждый – со своей партией в этой симфонии.

Анна – бывшая скрипачка, запертая в золотой клетке.

Воронцов – талантливый виолончелист и должник.

Полянская – циничная галеристка, для которой искусство – товар.

Таня – дочь, ненавидящая отца.

Керн – старый друг, знающий все тайны.

Евгений – тихий помощник, тень.

И кто-то ещё? Тот, кто курил трубку? Тот, чей смычок сломался?

Концерт лжи, лицемерия и скрытых страстей начинался. И ему, Игорю Строгову, с его абсолютным слухом к фальши, предстояло его дирижировать, вычленяя истинную мелодию преступления из общего гула.

Он повернулся и твёрдыми, отмеренными шагами направился в Зелёную гостиную. Туда, где его ждали блестящие, талантливые и безнадёжно испорченные подозреваемые.

Каждый со своей партией в этой начинающейся смертельной симфонии.

И он уже слышал, как фальшивит первый скрипка.

Но прежде, чем начать дирижировать этим оркестром лжи, ему нужно было сделать ещё одну вещь. Он подошёл к метроному, всё ещё замершему на Largo. Аккуратно, кончиком пинцета, он приподнял маятник и отпустил.

Тик.

Один-единственный щелчок, гулкий в тишине кабинета.

Так.

Второй.

Маятник качнулся, замер, и снова пошёл. Ровно, размеренно, неумолимо.

Тик. Так. Тик. Так.

Строгов смотрел на него, и в его глазах отражалось холодное понимание.

«Ты отсчитывал его последние минуты, – подумал он, обращаясь к механизму. – Кто-то остановил тебя. Поставил паузу. Но я снова заведу тебя. И мы послушаем, под какую музыку он умер.»

Он вышел из кабинета, оставив метроном тикать в пустоте. Его шаги были такими же ровными, как щелчки маятника. Каждый шаг – такт. Каждый вздох – пауза.