Михаил Шварц – Двенадцать лет сказки (страница 3)
На вторую или третью ночь, когда Марина уже уснула, Ксения услышала очень знакомый звук — как будто в другой комнате тихо звякнула чашка о блюдце. Один раз. Совсем легонько.
Она открыла глаза.
В комнате было темно. Только из коридора пробивалась полоска мутного света.
Снова тишина.
Ксения села.
Звук повторился.
Тонкий, домашний, невозможный здесь.
У матери дома была привычка ставить чашку на блюдце именно так — с лёгким касанием, небрежным, но всегда узнаваемым. Этот звук невозможно было перепутать ни с чем.
Ксения медленно спустила ноги с кресла.
— Ксюш? — сонно пробормотала Марина.
— Ничего… спи.
Она вышла в коридор. Там пахло капустой, сыростью и кошками. На общей кухне горела одна лампа. Никого не было. На столе стояли чужие кастрюли, кружки, недоеденный хлеб.
Никакой чашки. Никакой матери. Ничего.
И всё же кожа на руках покрылась мурашками так, будто кто-то только что стоял рядом и отошёл, пока она моргнула.
Утром она никому об этом не сказала.
Днём начиналась другая пытка — инстанции.
Дом восстановили только внешне. За это время ей вставили окна, двери, вернули крышу на место, сшили стены, но внутри всё оставалось мёртвым и холодным. Газ перекрыли спецслужбы. Провода оборвало взрывной волной. Чтобы вернуть коммуникации, нужно было носиться по кабинетам почти две недели.
Ксения быстро поняла, что государственная машина особенно бездушна к тем, кому и без того плохо.
Очереди тянулись вдоль стен, как наказание. Люди сидели в пальто, с папками и пакетами документов, и у каждого на лице было одно и то же выражение: усталость, перемешанная со злостью. Воздух в коридорах был спертый, батареи жарили так, что хотелось снять куртку, но стоило выйти на улицу — холод впивался в кости мгновенно.
— Следующий.
— Я только спросить.
— Все только спросить.
— У вас не хватает акта.
— Какого акта?
— Вот этого.
— Но мне про него никто не говорил.
— Теперь говорю.
— И что мне делать?
— Следующий.
Иногда ей казалось, что если она сейчас просто сядет на пол и начнёт смеяться, никто даже не удивится. Взрыв, смерть матери, отец в ожоговом, отсутствие жилья — всё это никого не интересовало. Для системы она была не человеком, а недоукомплектованным пакетом документов.
Вечерами она возвращалась к Марине выжатая, грязная, с замёрзшими пальцами и ощущением, что мир специально проверяет, на каком именно шаге она окончательно сломается.
Однажды Марина поставила перед ней тарелку с жареной картошкой и сказала:
— Ешь.
— Не хочу.
— Тогда жуй через не хочу.
— Не лезь.
Марина спокойно села напротив.
— Я и не лезу. Но если ты перестанешь есть, от этого ни мама не воскреснет, ни свет в доме сам собой не появится.
Ксения подняла на неё тяжёлый взгляд.
— Ты очень умная стала.
— Нет. Просто кто-то должен говорить тебе то, что ты сама себе уже не говоришь.
Ксения взяла вилку.
— Спасибо.
— Вот и ешь молча.
Эти мелкие перепалки и спасали. Не поддержка в высоких словах, а именно простая грубоватая бытовая человечность. Налитый чай. Плед, брошенный на ноги. Ругательство, сказанное вовремя. Возможность в темноте услышать рядом чужое дыхание и не чувствовать себя совсем одной.
А вот те, кого Ксения считала друзьями, исчезли.
Сначала она ещё ждала звонков. Потом — перестала.
Одни написали что-то дежурное в первый день и растворились. Другие вообще сделали вид, что ничего не произошло. Некоторые, встретив её случайно на улице, начинали говорить слишком быстро и весело, будто боялись, что беда заразна.
— Созвонимся.
— Ты держись.
— Чем смогу — помогу.
Никто не помог.
Позже она поймёт, что трагедия — самый честный фильтр для людей. Она не делает их хуже. Она просто снимает с них всё лишнее.
Из тех, кто действительно остался, был дядя Владимир.
Он жил далеко, в тот момент работал в Ростове и оказался, по сути, единственным человеком из родни, кто не ограничился словами.
Звонил часто.
— Как ты?
— Нормально.
— Не ври мне.
— А тебе легче станет, если я не совру?
Он вздыхал.
— Деньги нужны?
— Нужны.
— Скажи сколько.
Её всегда коробило от этих разговоров. Не потому, что он давал мало или много, а потому что каждый раз приходилось признавать: она теперь та, кому надо просить и принимать.